Проза Вячеслава Шумакова "ЛЮДИ ЧЁРНОГО КВАДРАТА"

Люди чёрного квадрата
«Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире.
Духа Божия (и духа заблуждения) узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога;
А всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придёт и теперь есть уже в мире.
Дети! Вы от Бога, и победили их, ибо Тот, кто в вас, больше того, кто в мире.
Они от мира, потому и говорят по мирски, и мир слушает их...»
(1-е Иоанна, гл. 4, 1 - 5 стих)
 
«Горе тем, которые ...тьму
Почитают светом, а свет тьмою.»
(Книга пророка Исайи, 5:20)
 
Мрак в искусстве - предтеча бед.
Фраза из ТВ-культуры.
Дорогие мои! Не всякого человека, пишущего стихи, называйте поэтом, но испытывайте его, от Бога ли он, потому что много лжепоэтов в мире. Один из таких - Бродский.
В своё время, где-то в 2000 году, к нам в Детковскую литстудию пришла Анна Григорьевна Краснова, бывшая сельская учительница, и принесла стихи. И вот я как- то сравнил стихи её и стихи Бродского, и их самих тоже. Во-первых, по возрасту она годится Бродскому в матери: она 1919 года рождения, он - 1940-го. Во-вторых, его считают гением, и даже не простым, она же известна в кругу своей семьи и нескольких десятков человек, участников Курской литстудии. Один мастер-виртуоз, другая и на звание подмастерья вряд ли тянет. У одного богатейший словарный запас, у другой словесная скудость. У одного недюжинная сила, у другой душа едва держится в теле, Божий одуванчик. Один жил и вытворял по принципу «что хочу, то и ворочу», другая и жила, и творила по заповедям Божьим. И вот - вытворения первого и творения второй у меня на столе. От первого, так называемого гения, исходит смерть, а от бабушки веет жизнью и благодатью.
«Бабочка, красавица,
Среди цветов порхая,
Жизнью наслаждается.
Радость людям подарила,
Успев красой блеснуть
И осветив собою путь...»
Эту миниатюру можно с успехом поставить эпиграфом ко всему творчеству Анны Григорьевны, потому что истоки её писательства не в тщеславии или в тех или иных старческих отклонениях, а в переизбытке духовно-душевного богатства от лицезрения Божьего мира, в бескорыстном дарении людям (детям, внукам, правнукам, друзьям, всем, а также Богу) радости Бытия.
Вербное Воскресение
В поле зеленеют нивы,
И от зимнего сна
Пробудились ивы.
А в городе моём
Пушистые вербы
Кротко смотрят на меня
Сквозь сетку тёплого дождя.
Сияют свечи и ветви
В молодых и старых руках,
И свет добра у людей в очах...
Сегодня Вербное Воскресение,
На вербы спрос,
Чтобы по ним прямо в сердце
Мог к нам прийти Христос.
После Красновой читать Бродского особенно мучительно. Но мир, всё более и более падающий во зло, не принимает молчаливых праведников и истинных поэтов вроде рубцовского Фили и нашей Анны Григорьевны. Ему подавай пусть и бездарность, но с претензиями и завораживающими выкрутасами. Беспардонная пустышка, обслуживаемая нахрапистой энергетикой взбесившегося и потому производящего впечатление ума, пленяет, но не Божий мир, а другой. И этот другой мир говорит: «Гений - полубог!»
В каждом человеке дорого, прежде всего, человеческое и, причём такое, что, лично для меня, проявляется в нём, как в ребёнке, то есть с детской непосредственностью и незащищённостью. А для поэтов это, можно сказать, одно из условий их существования. Они ведь птицы - не змеи подколодные. Но у Бродского я этой незащищённости не увидел, не почувствовал. Скорее наоборот — некая забронированность, продиктованная гордыней, довлеет во всём его стихотворчестве. Дескать, мне легче превратиться в известняк, который лучше всего растворится потомв море, стать никем и ничем, но только не уподобиться дрожащим тварям, то есть всем вам, смертным.
Бродский материалист, атеист, богоборец. Он ярчайший и типичнейший представитель той взбесившейся части своего племени, которая с февраля семнадцатого, захватив в России власть, насаждала и насаждает в ней мракобесие и человекобожие. В своё время Сталин и его державные опричники как могли пытались сделать ей укорот, но после 1953 года (ритуальное убийство Сталина) она снова начала поднимать свою мерзкую голову. Уже при Хрущёве по России было закрыто тринадцать тысяч православных храмов!
Стихи Бродского взрывали и взрывают не материально-вещественные храмы нашей Родины, как это делали троцкие, кагановичи и хрущёвы, а духовные святыни нашего народа. Цель - Бытие превратить в небытие. И вот, осознавая всё это, я и приступил к данной работе. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Богородицею благослови меня насей труд!
Передо мной 832-х страничный сборник Иосифа Бродского, издательства «У - фактория», 2002 года. В нём семь разделов: шесть со стихами - «Остановка в пустыне», «Конец прекрасной эпохи», «Часть речи», «Новые стансы кАвгусте», «Урания», «Пейзаж с наводнением»; и один, «Поклониться тени», - с прозой. Всего 255 стихотворных и пять прозаических (эссе) сочинений.
Пройдёмся по этим стихотворениям и эссе в том порядке, в котором они представлены.
Рождественский романс
Шесть строф или сорок восемь строчек тоскливой пустоты. В мир грядёт Богочеловек, наш Спаситель, а в столице в это время всё и вся плывёт в необъяснимой тоске.
«...Плывёт в тоске необъяснимой...»
«...Плывёт в тоске необъяснимой...»
«...Плывёт в тоске необъяснимой...»
«...Плывёт в тоске замоскворецкой...»
«...Плывёт в глазах холодный вечер...»
Так начинаются первые пять строф этого стихотворного воя. А заканчивается онтак:
«Твой Новый год по тёмно-синей
волне средь шума городского
плывёт в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнётся снова,
как будто будут свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнётся вправо,
качнувшись влево».
То есть иными словами:
Всё плывет в необъяснимой тоске, именно от предчувствия автором наступления новой жизни, в которой будет свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба.Разве это по- человечески?
И это - стихотворение, которое носит эпитет «Рождественский» и с которого начинается весь сборник. Не правда ли, хорошенькое начало? А вот следующее. Называется оно «Большая элегия Джону Донну». Внимательно читаем. «Джон Донн уснул, уснуло всё вокруг...». И дальше идёт раскрутка этой всеобщей «уснутости», в которой повсюду ночь:
«...вуглах, в глазах, в белье,
среди бумаг, в столе, в готовой речи,
в её словах, в дровах, в щипцах, в угле
остывшего камина, в каждой вещи.
В камзоле, в башмаках. в чулках, в тенях
за зеркалом, в кровати, в спинке стула,
опять в тазу, в распятье, в простынях,
в метле у входа, в туфлях...»
Но главное - в распятье, которое в одном ряду с простынями и метлой у входа. А почему бы и нет, когда уснуло всё! И Господь уснул - один дьявол не дремлет. А дальше Бродский воет, потому что нет пути к жизни, потому что ему суждено вернуться в камни. Он спрашивает: «Ведь если можно с кем-то жизнь делить, то кто же с нами нашу смерть разделит?». Для него не существует Спасителя, смертью смерть поправшего, не существует ни рая, ни ада, потому что и рай, и ад спят. Всё спит! И ночь, повторим, царит в самом распятье. Я уже не говорю, что это вовсе не стихи, а вымученная рифмованная проза.
По поводу строчек из стихотворения «От окраины к центру»:
«...Как легко мне теперь
Оттого, что ни с кем не расстался,
Слава Богу, что я на земле без отчизны остался...»
Мною сделана на полях пометка; «Бродский проповедует в своих горе-стихах, дьявольскую идею безотцовщины, то есть безродности, бесформенности, безбытийственности».
А вот ещё из этого же стихотворения:
«...Значит, нету разлук.
Существует громадная встреча.
Значит, кто-то нас вдруг
в темноте обнимает за плечи,
и полны темноты,
и полны темноты и покоя,
мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою?»
Это его образ потусторонней встречи людей. Всех людей без разбору. И всех их будет кто-то обнимать за плечи, и все они будут исполнены не чего-либо, а темноты и покоя. Ибо покоя без темноты, по Бродскому, не бывает, тем более, стоя «над холодной блестящей рекою». И следующая строфа:
«... Как легко нам дышать,
оттого, что, подобно растенью,
в чьей-то жизни чужой
мы становимся светом и тенью,
или больше того -
оттого, что мы всё потеряем,
отбегая навек, мы становимся смертью и раем»
Смерть и рай, поставленные рядом, явно бесовская ассоциация, а именно: где рай, там и смерть.
О стихотворении «Холмы» скажу одно: то, что пытается представить Бродский как трагедию, трагедией не предстаёт, нет там неразрешимой коллизии, но прежде всего, там нет героев.
Стихотворение «Проплывают облака» мне поначалу показалось каким-то светлым исключением из всего сборника - надо же, подумал я, автор способен оказывается и плакать, и петь, и даже рыдать и, что совсем удивительно, признавать что-то выше себя:
«...Где-то льётся вода, вдоль осенних оград, вдоль деревьев неясных
 в новых сумерках пенье, только плакать и петь, только листья сложить. Что-то выше нас. Что-то выше нас проплывает и гаснет,
только плакать и петь, только плакать и петь, только жить»
Так заканчивается это гипнотическое, как я понял, сочинение. Ибо в нём все элементы гипноза: интонационные, стилистические и т.д. Да и сам автор, здесь не надо быть психопатологом, явно экзальтирован. О таких говорят, не он плачет - водка плачет. А может, что и покруче. Ведь и здесь превозносятся сумерки.
Листаем дальше. «Прощайте, мадмуазель Вероника». Я расшифровал его, иначе,- «Прощай, девственная Вера». И вот такая строчка в нём в самом конце:
«...Навсегда - не слово, а вправду цифра...»
И это, что удивительно, сказано за тридцать лет до начала цифровой кодификации и чипизации человечества!
В сочинении «Горбунов и Горчаков» то там, то здесь выглядывают рожки. Впрочем, читатель, наверное, уже перестал им удивляться. Процитирую три строчки:
«...Заезда, ты прав, напоминает вечность,
не то. что крест, к великому стыду,
не вечность, а дурную бесконечность...»
 
Речь о пролитом молоке
Из строфы десятой:
«...Я торчу на стальной пружине.
Вижу только лампаду.Зато икону
я не вижу...»
В том-то и вся суть, что автор не видит именно икону.
Из строфы пятнадцатой:
«...Грех первородства - не суть сиротства...»
Именно сиротства, если речь идёт о первородном грехе.
Из строфы двадцатой:
«...Для меня деревья дороже леса...»
Постоянное расчленение всех вещей и явлений. С какой целью?
Из строфы двадцать четвёртой:
«...Благодаря хорошему зелью,
Закружимся в облаках каруселью.
Будем спускаться на землю
Исключительно для укола...»
Такое ощущение, что автор наркоман.
Строфа двадцать шестая:
«...Либо нас перережут цветные.
Либо мы сошлём их в иные
миры. Вернёмся в свои пивные.
Но то и другое — не христианство.
Православные/ Это не дело.
Что вы смотрите обалдело?!
Мы бы предали Божье Тело,
Расчищая себе пространство.»
Во-первых, кто это мы? От чьего имени автор всё это заявляет? Если от имени русских, то он не русский, он сам себя лишил этого звания. Если от имени православных, то он не православный. Если просто от человека доброй воли, то он человек недоброй воли. Добрые люди не выдают нагора такое, что он выдаёт. А отсюда вывод: чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, господин Бродский.
Из строфы двадцать восьмой:
«...Создать изобилие в тесном мире —
это по-христиански. Или:
в этом и состоит культура...»
Это по-марксистски, а по-христиански - надо думать прежде оЦарствии Божием,а всё остальное приложится нам.
Строфа тридцатая:
«Бога нет. А земля в ухабах».
«Да, не видать. Отключусь на бабах».
Творец, творящий в таких масштабах,
делает слишком большие рейды
между объектами. Так что то, что
там Его царствие - это точно.
Оно от мира сего заочно.
Сядьте на свои табуреты!»
Чистейшей воды - ересь жидовствующих. И автор ещё имеет наглость что-то заявлять от имени православных. Он даже не знает или преднамеренно забывает слова Христа о том, что Царствие Божие находится внутри нас.
Из строфы тридцать четвёртой:
«.. Ясижу на стуле, трясусь от злости.»
Эта тряска от злости проходит лейтмотивом через всё его, как всё больше и больше убеждается читатель, злое творчество.
Из строфы тридцать пятой:
«...Ядразню гусей и иду к бессмертию...»
К какому бессмертию?
«...Я беснуюсь, как мышь в пустоте сусека!»
Ещё одна черта Бродского - бесноватость ничтожества в пустоте ограниченного и запертого пространства. И это неудивительно для душепродавца.
Из строфы тридцать седьмой:
«...Зло существует, чтоб с ним бороться,
А не взвешивать в коромысле...»
Надо почаще напоминать и кровным и духовным сородичам Бродского это его высказывание. Вот я (В. Ш.) и борюсь.
Строфа тридцать восьмая:
«Я люблю родные поля, лощины,
реки, озёра, холмов морщины.
Всё хорошо. Но дерьмо мужчины.
В теле, а духом слабы.
Этояверный закон накнокал.
Всё утирается ясный сокол.
Господа, разбейте хоть пару стёкол!
Как только терпят бабы?»
Что-что, а стёкла, мужики бить умеют, правда, чаще у себя дома, а в остальном упрёк верный. Только уж больно общипанная любовь у автора.
Из строфы тридцать девятой:
«...Можно поехать в бордель, и сводня-
Нумизматка - будет согласна.»
Очень значимая информация, особенно для учителя православных.
Строфа сороковая:
«Зелень лета, эх, зелень лета!
Что мне шепчет куст бересклета?
Хорошо пройтись без жилета!
Зелень лета вернётся.
Ходит девочка, эх, в платочке.
Ходит по полю, рвёт цветочки.
Взять бы в дочки. Эх, взять бы в дочки.
В небе ласточка вьётся.»
Самое лучшее, казалось бы, из всего этого пролитого ядовитого молока. Ан, нет. Что-то настораживает. Что? «Взять». Слово «взять». Как это типично для «бродских». Родить и вырастить своё, а тем более, такое, на что можно любоваться, им уже не под силу. В том числе и в изящной словесности.
Открытка из города К
«Развалины есть праздник кислорода
и времени...»
Уничтожение одних творений есть праздник для других. Это по Бродскому.
Памяти Т.Б.
Вот как в 21 строфе Бродский пишет о женщине-самоубийце:
«То есть одетой в любое платье
Бог тебя примет в своё объятье,
и не в любови тут дело Божьей:
в том, что нарушив довольно общий
смутный завет, ты другой, подробный,
твёрдо хранила: была ты доброй.»
То есть добрым кончать жизнь самоубийством не страшно, им уготован рай. Так считает Бродский. Но, во-первых, помимо всего прочего, разве это доброта - швырнуть собственную жизнь в лицо Подателя всяческой жизни? Хотя, если запрет на самоубийство Бродский именует довольно общим и смутным заветом, - вопросов нет.
В строфе 40 автор пишет:
«Первой ушла в ту страну, где все мы
души всего лишь, бесплотны, немы,
то есть, где все - мудрецы, придурки,
все на одно мы лицо, как тюрки...»
То есть все души, единственные и неповторимые, все, по Бродскому, немы и на одно лицо.
В предпоследней строфе автор пишет: «Вряд ли свидимся вновь, будь то Рай ли, Ад ли», а в последней уже утверждает:
«...затем, что вниз не
спустишься. Впрочем, долой ходули –
до несвиданья в Раю, в Аду ли.»
Подсознательная, на генном уровне убежденность автора в невозможности слиться с кем бы то ни было. Такова гордыня.
Письмо генералу Z
Суть данного, во многих местах похабного, стиха - проповедь пацифизма. До этого в другом стихе Бродский говорил, что он, пацифизм, свойственен бабам. Значит, Бродский - именно баба, причём заболтавшаяся, которую сам он и презирает.
Посвящается Ялте
Девятнадцать (!) страниц полнейшей белиберды, цель которой - человеческую личность выбить из Божественных координат. Приведу три строки:
«...а этот ход -
он как бы вызывал у тех фигур
сомнение в своём существованье...»
Перефразирую их: ходы творчества Бродского, как бы вызывают у читателя сомнение в своём существовании.
И, конечно же, как почти в каждом стихотворении Бродского, не обходится без ядовитых плевков:
«...он, конечно,
серьёзный человек, хоть офицер.»
Конец прекрасной эпохи
Очередная чушь — ни больше, ни меньше.
Разговор с небожителем
Только вот вопрос - кто этот небожитель? Ангел? Господь? Или сам Бродский? Из стихотворения этого не понять. А впрочем, и незачем. Потому, что оказывается, вовсе не с ангелом витийствует Бродский, а с куклой, пересекающей полночныйкупол. И при этом, вот уж поистине, как на сопле всё висит, - и башня слов и отбр0сь света, и самое главное:
«...вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!..»
Наследить при такой поэзии - неудивительно. А нам, хозяевам, убирать!
Пенье без музыки
Очень странное, даже нелепое название. Как можно музыку отделять от музыки А теперь по некоторым строчкам.
«Грядущее есть форма тьмы...»
А у нас - света!
«Зависимость любви от жизни...»
А у нас - жизни от любви!
«А что не есть
схоластика на этом свете?»
Вера, Надежда; Любовь и мать их София - премудрость Божия.
«Не в том суть жизни, что в ней есть,
но в вере в то, что в ней должно быть.»
А откуда берётся эта вера, где её источник? Учителю человечества надо бы не только знать это, но и указывать на это.
Postactateт nostrum
«Империя - страна для дураков», - так начинается этот очередной плевок в человека. И совсем близко такая строчка:
«На скатертях лежат отбросы уличного света.»
У автора свет — всё время отбросы. Оно и понятно: первоисточник света автору недоступен. Поэтому вся его горе поэзия темна.
Дебют
Читая это и подобные этому стихи, получаешь впечатление, что герои Бродского не живые люди, а какие-то полуавтоматические безликие объекты: А, Б, В и т. д., которые что-то совершают и даже как бы переживают что-то, но по сути они мертвы, они не вызывают сочувствия.
«Я всегда твердил, что судьба - игра»
Ритм многих стихов Бродского, и этого в том числе, похож на лаянье собаки: гав-гав, и ничего более. Надоедливое пустобрёхство. И он ещё гордится этим:
«Моя песня была лишена мотива,
но зато её хором не спеть»
А в последней строфе заявляет следующее:
«Гоажданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли, и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи»
О, это постоянное пребывание автора в темноте и восхваление темноты! А опыт борьбы с удушьем у него такой, что, ещё не последовав ему, чувствуешь уже нечем дышать.
Натюрморт
Стихотворение состоит из десяти подстихотворений. И все они или сверхзаумны, или сверхядовиты. Процитирую и прокомментирую пока только самое ядовитое:
«Мать говорит Христу:
- Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?
Как ступлю за порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть, мёртв или жив?
Он говорит в ответ:
- Мёртвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или бог, я твой.»
Бесы, которые диктовали Бродскому эти строки, заботились только об одном: как бы полностью не проговориться. Если бы они об этом не заботились, они бы во второй и третьей строфе продиктовали бы ему так: «Как ступлю за порог, не поняв, не решив: ты только мой сын или ещё и Бог? То есть, ты воскреснешь из мёртвых или нет? Он говорит в ответ: «Воскресну или не воскресну, разницы, жено, нет...».
То есть мы видим, что бесы диктовали Бродскому именно эту мысль, только в чуть-чуть замаскированном виде. Иными словами, для таких надменных личностей, как Бродский, верить в Воскресение из мёртвых, в этот верообразующий догмат христианства, не представляется возможным.
Итак, мы прошлись по двум стихотворным разделам сборника: «Остановка в пустыне» и «Конец прекрасной эпохи». Открываем третий раздел: «Часть речи». Начинается он с любимой темы Бродского, темы не столько самого Рождества, сколько рождественского дня. Но озаглавлен стих почему-то «24 декабря 1971 г.». Но у нас даже младенцы знают, что Рождество Богочеловека произошло в ночь с б-го на 7-е января. Здесь необходимо возразить Бродскому, что избиение Иродом Вифлеемских младенцев не есть проявление его силы, но наоборот - слабости. В остальном стих в общем-то не противоречит канонам Православной Церкви.
Песня невинности.
Она же - опыта
Пять страниц насмешки над людьми, т.е. над себе подобными. Но для этого, согласитесь, большого ума не надо. Но «... отыскивать маленькие недостатки - свойство умов, которые вовсе не возвышались над посредственностью». Кристофор Лихтенберг, XVI11 век.
На смерть друга
В этом сочинении Дух Святой и пыль дворовая у Бродского равны. И то и другое уходит у него в Ничто через земную калитку.
«...тебе, сыну вдовой кондукторши от
то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой ...»
«Может, лучше и нету на свете калитки в Ничто»
А ведь как умилительно на первый взгляд, в своём «24 декабря 1971 года» он писал:
«Но когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь - звезда»
Однако и здесь: троица, да не та. А сочетания несочетаемого для Бродского норма. Например, в седьмом подстихотворении «Натюрморта» он матерится, т.е. хулит Божью Матерь, а в десятом уже обращается от Её имени к Сыну Божьему.
В стихотворении «На смерть Жукова» Бродский, походя, определяет и Жукова, и всех его погибших солдате ад.
«Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
Области с ними? «Я воевал»
В стихотворении «Темза и Челси» Бродский пишет (и эти слова можно отнести ко всему его творчеству):
«Эти слова мне диктовала не
Любовь, и не Муза, но потерявший скорость
звука пытливый, бесцветный голос»
Бесы проговариваются.
А вот его сочинение, где слово «стихотворение» заменено мною на «пустотворение»:
« Пустотворение моё, моё немое,
однако тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторами зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков жёлтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там ни размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, пустотворение?»
Если говорить о метафорах Бродского, то все они или заумны, или уродливы, или откровенно богохульны. Вот пример уродливости:
«Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа»,
или:
«Зазимуем же тут, с чёрной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов»
Иначе говоря, слова, г.е. Божественные откровения, автор низводит до уровня материального ряда — ещё один пример сочетания несочитаемого.
По поводу некоторых стихов Бродского мною сделана следующая пометка: «Относительно безвредные стихи, но мелкие, ничтожные по сути. И так всё у него — или яд смертельный, или ничтожество».
Колыбельная
Трескового мыса
Из десятой части:
«...Местность, где я нахожусь, есть рай,
ибо рай - это место бессилья»
Как будто рай может характеризоваться энергетическими понятиями.
Из той же части:
«...Там, где вещь остра,
там и находится рай предмета»
Игра безответственного ума.
Из раздела
«Новые стансы к Августе»
Из стихотворения «Строфы»:
«...Тем верней расстаёмся,
что имеем в виду,
что в Раю не сойдёмся,
не столкнёмся в Аду...»
Из стихотворения в стихотворение повторяющееся пустобрёхство.
Стихи в апреле
«...В эту зиму сума
я опять не сошёл...»
У автора постоянный страх сойти с ума. Хотя, что значит сумасшествие, несумасшествие для таких, как Бродский? Бесы до поры до времени сохраняют им их «компьютеры», чтобы они как можно больше смогли нагадить в человеческие души.
Под многими стихотворениями Бродского стоят пометки: «стих практически ни о чём». Да и безликие названия стихов, как то «Строфы», «Строфы» - свидетельствуют об этом. Одним словом, засерание словесного пространства продолжается. Причём активное. С обязательным вкраплением в это засераемое пространство плевков. В Бога, в ближнего, в саму жизнь.
«...Жизнь, есть товар на вынос:
торса, пениса, лба»
 
«...Дорогая, несчастных
нет! Нет мёртвых, живых.
Всё - только пир согласных
на их ножках кривых»
 
«...Вынь, дружок, из кивота
лик Пречистой 'Жены.
Вставь семейное фото–
вид планеты с Луны»
И в довершение всех этих плевков и всей белиберды - откровенное хихиканье:
«...Облокотясь на локоть,
я слушаю шорох лип.
Это хуже, чем грохот
и знаменитый всхлип.
Это хуже, чем детям,
сделанное бо-бо.
Потому, что за этим
не следует ничего»
 
Из стихотворения «Горение»
«...Как ни скрывай черты,
не предаст тебя суть,
ибо никто, как ты,
не умел захлестнуть,
выдохнуться, воспрять,
метнуться наперерез.
Назорею б та страсть,
воистину бы воскрес!»
Вот именно! Как ни скрывайте черты, но предаёт вас суть - в Назорея Воскресшего вы, господа бродские, поверить не можете.
В сборнике Бродского немало элегий. Под одной из них сделана следующая пометка: «Лишённые мелодии стихи, независимо от своего содержания, навевают тоску. Ибо отсутствие мелодии — это отсутствие гармонии».
Из раздела «Урания»
Из стихотворения «Полдень в комнате»,
из тринадцатой строфы:
«...В будущем цифры рассеют мираж,
цифры не умира»
Церковь учит: Бог (Свет) зовёт своих по именам; дьявол (тьма) - нумерует. Нужны ли комментарии?
Очень часто Бродский в своих стихах употребляет слово-обращение «дорогая». Вроде бы, как приём, но лично меня он отдаляет от ав тора. Создаётся впечатление, что автору до всех остальных дела нет.
Стихотворение «Багатель» заканчивается так: «Чем пластинка черней, тем её доиграть невозможней».Иными словами, совершенно чёрное будет доигрываться вечно. Вечность и чернота, таким образом, становятся синонимами. Очередная ложь.
Под стихотворением «Осенний крик ястреба» стоит пометка: «Духовная зима Бродского сотворила из него ястреба с его осенним криком, у которого (цитирую):
«...В жёлтом зрачке возникает злой
блеск. То есть, помесь гнева
с ужасом...»
Из стихотворения «Пьяцца Маттеи», из второй строфы:
«Граф, в сущности, совсем не мерзок:
он сед и строен.
Я был с ним по-российски дерзок,
он был расстроен»
Сколько ж это можно, что бродским, что забродским (Задорновым и т.п.) выдавать свои качества за арийские, в данном случае за славянские?! Это же просто беспредел какой-то, экстремизм чистой воды (ст. 282 ч. 1УК РФ).
Из шестой строфы:
«Пусть ты последняя рванина,
пыль под забором,
на джентльмена, дворянина
кладёшь с прибором»
Ты на всех кладёшь с прибором, а говноеды дают тебе за это Нобелевскую премию.
Из десятой строфы:
«Я пасынок державы дикой
с разбитой мордой...»
С больной головы автор валит на здоровую, ибо такой дикости, такого нравственного одичания и душевного помрачения я ещё не встречал.
А вот что он пишет в других строфах:
« Усталый раб - из той породы,
что зрим всё чаще, -
под занавес глотнул свободы:
она послаще
любви, привязанности, веры
(креста, овала),
поскольку и до нашей веры
существовала»
Тлетворный вкус смерти или свободы вне Бога слаще всего, это верно. Сатана знает, чем привлекать падшие души. А словесность (это уже из другой строфы),конечно же, дочь свободы, только - какой?! Для Бродского, без сомнения, существует только одна: где хочу - пописаю, где хочу - покакаю.
Есть у Бродского стихи, которые по своей, уже не знаю какой, ненависти к нам, славянам, превосходят все остальные:
«Заунывное пение славянина
вечером в Азии. Мёрзнущая, сырая
человеческая свинина
лежит на полу караван-сарая»
(«Стихи о зимней кампании 1980 года»)
 
О Венецианских строфах I
Длинно, многословно, оглушающе монотонно.
 
О Венецианских строфах П
Так резко протявкал, пролаял про Венецию, так много всего от избытка своей «гениальности» нагородил, что мне запомнились только последние строки, где пейзаж способен обойтись без автора. Совершенно в тютельку. Точно так же, как и читатель без его стихов.
Из стихотворения «Ария»
« Что-нибудь из другой
оперы, типа Верди.
Мало ли под рукой?
Вообще - в круговерти.
Безразлично о ком.
Трудным для подражанья
птичкиным языком.
Лишь бы без содержанья»
Лейтмотив всей его «поэзии»: лишь бы без содержанья. Но главное, чтоб ария звучала, взятая из круговерти. Из бесовской круговерти. Это очень ценится мировым кагалом.
А вот моя ремарка всей этой «Арии»:
«Холодная, отчаянная, как у сатаны, душа автора ни к чему на свете не способна прилепиться, пригореть. Ни к Творцу всего сущего, ни к самому Сущему. Эта высшая степень безотцовщины и безматеринства, высший градус скитальческой одержимости «Вечного жида».
Римские элегии
Та же галиматья, что и в других сочинениях. Те же вставки пустых или ядовитых высказываний, реплик, слов. Автор особенно «тащится», когда всуе, а то и с хульными намерениями, употребляет церковно-богословскую терминологию.
«Цифры на циферблатах скрещиваются подобно
прожекторам ПВО в поисках серафима»
и т.п.
в третьей строфе автор признаётся:
«...Япевец дребедени.
Лишних мыслей, ломаных линий...»
То есть, прежде всего, певец вранья, мусорных мыслей и ломаных, именно ломаных - мертвых, а не извилисто-живых линий. И следом:
«...прячусь в недрах вечного города от светила
навязавшего цезарям их незрячесть»
Короче, объявляет римских цезарей слепцами!
Господи, Боже мой! Как же всё-таки всегда претило и претит бомжам всё, что не есть бездомность и безотцовщина, безнациональность и безгосударственность!
В шестой строфе автор заявляет:
«Оттого мы и счастливы, что мы ничтожны».
Уважаемые читатели, вы тоже так считаете?
Из восьмой строфы:
«Бейся, свечной язычок, над пустой страницей,
трепещи, пригинаем выдохом углекислым,
следуй - не приближаясь! - за вереницей
литер, стоящих в очередь за смыслом»
Не смысл ищет знаки, чтобы выразить себя, а знаки (литеры) стоят в очереди за смыслом. А смысла как не было, так и нет.
Из одиннадцатой строфы:
«...Временные богини!
Вам приятнее верить, нежели постоянным»
Типичная разнузданность и отпадение от истины современного человека.
Из двенадцатой строфы:
«Я был в Риме. Был залит светом.
Так, как только может мечтать обломок!
На сетчатке моей - золотой пятак,
 хватит на всю длину потёмок»
Псевдоромантизм мазохиста в сочетании с тщеславным высокомерием никого и ничегоне любящего и пребывающего во мраке своей гордыни обладателя золотого пятака. По Бродскому света ищет только обломок.
Из эклоги 4-й, из строфы VIII:
«Только ворона не принимает снега,
и вы слыиште. как кричит ворона
картавым голосом патриота»
Высшая степень ненависти к патриотам. В связи с этим мне вспоминается двустишие одной девочки из детского журнала города Белореченска (редактор Марина Сиротенко, 90-е годы):«Вороны кочуют по храмам, по помойкам. Страшны вороны!».
Из раздела «Пейзаж с наводнением»
Элегия
Начинается она так:
«Постоянство суть эволюция принципа помещенья
в сторону мысли... »
А внизу моя пометка: «О, как устаёшь от этого умника!».
О стихотворении-письме к некогда близкой автору женщине, которое начинается: «Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером...», у меня сделано несколько пометок. После слов
«Но потом сошлась с инженером-химиком,
и, судя по письмам, чудовищно поглупела»
я написал: «И, слава Богу, а с тобой бы свихнулась». А последняя строчка настоятельно попросила меня поставить всё на свои места. И потому вместо ошибочного:
«Я курю в темноте и вдыхаю гнильё отлива»
я написал: «Я курю в темноте, выдыхаягнильё отлива».
 
Стихотворение «Конец века», первая строфа:
«Век скоро кончится, но раньше кончусь я.
Это. боюсь, не вопрос чутья.
Скорее - влиянье небытия
на бытие...»
Верная оценка злых сил, убивающих автора.
О стихотворении «Примечание папоротника» я написал: По «гениальным» стихам Бродского понимаешь, - надо срочно поглупеть, чтобы спасти душу».
 
Памяти Геннадия Шмакова
Четвёртая строфа:
«Коли так, гедонист, латинист,
в дебрях северных мерзнувший эллин,
жизнь свою, как исписанный лист,
в пламя бросивший, - будь беспределен»
Это ужасно! Даже мечта о беспредельности - смертоносна!
Облака
Автор обязательно где-нибудь, да нагадит. «Вы легче тела, лучше души», - говорит он об облаках.
Взгляни на деревянный дом...
Первая строфа:
«Взгляни на деревянный дом.
Помножь его на жизнь. Помножь
на то, что предстоит потом.
Полученное бросит в дрожь
иль поразит параличом,
оцепенением стропил,
бревенчатостыо, кирпичом –
всем тем, что дымоход скопил»
Ну и зачем тогда, если тебя в оконцовке бросит в дрожь иль поразит параличом, заниматься этим бестолковым умножением? Но Бродский, наверное, думает: что ни брякну - пусть потом расшифровывают. Благо, бряканий этих у него, что слюней у слюнявого.
Вертуми
Шестнадцатиглавое сочинение и, конечно же, как всегда, с ядом.
Из XII главы:
«Горизонтальная масса в морге
выглядит, как сырьё садовой
скульптуры»
Пренебрежение к человеческому праху есть пренебрежение к душе, некогда в нём обитавшей.
Из XI11 главы:
«В определённом смысле
в будущем нет никого,
в определённом смысле
в будущем нам никто не дорог»
Я переделал эти строки по-человечески:
«В определённом смысле
в будущем мы перестаём быть одинокими,
в определённом смысле
в будущем нам многие становятся по-настоящему дороги».
Из той же главы:
«Будущее всегда
настаёт, когда кто-нибудь умирает,
особенно человек Тем более - если Бог»
Господи, прости автора!
Из XV главы:
«...единственные полуботинки
дымятся у батареи, как развалины буги-вуги»
Без сомнения, эти буги-вуги - один из мотивчиков, державших автора.
Провинциальное
Концовка этого стихотворения:
«Чем стоять стоймя, лучше лечь плашмя
и впускать в себя вечером человека», -
размазывает человека, как сопли.
Подражание Горацию
Приведу концовку:
«Но ты, кораблик, чей кормчий Боря,
не отличай горизонт от горя.
Лети по волнам стать частью моря,
лети, лети»
Боря-то пусть летит. Таких, как он, сразу бы перетопить следовало. А вот: Россию-то нашу, зачем топить, господа никтожества?!
Вид с холма
«В принципе, вы - никто», - заявляет в этом сочинении автор, а в оконцовке (нам уже не привыкать к гадостям) архангела и сопли он связывает воедино, а церковь, затерянная в полях, возникает и проваливается у него в потёмках (главное, что проваливается, и главное, что - в потёмках), как сейнер.
Колыбельная
«Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя»
Чем же это Помазанники Божии не угодили вам, господа никтожества?!
«- Что ты делаешь, птичка, на чёрной ветке?..»
Приведу две последние строфы:
«- Боюсь, тебя привлекает клетка, детка,
и даже не золотая.
Но лучше петь, сидя на ветке. Редко
поют, летая.
- Неправда! Меня привлекает вечность.
Я с ней знакома.
Её первый признак - бесчеловечность.
И здесь я - дома»
Похоже, бесчеловечность в обоих своих смыслах - мечта и девиз Бродского
Ответ на анкету
В этом опусе автор сравнивает очертания России со шницелем, а в шестой строфе пишет:
«Когда ж о родине мне мысль приходит в голову,
я узнаю её в лицо, тем паче - голую:
лицо у ней -- моё, и мне не нравится...»
Это он пишет в 1993 году, когда всё и вся в России, после расстрела Верховного Совета, стало действительно, и причём - стремительно, превращаться в Едино-Бродск. Читающий да уразумеет.
Портрет трагедии
Ужасная вещь! Но автор, захлебываясь от восторга, смакует её. Хотя трагедия, если воспринимать её по-христиански, всегда жизнеутверждающа. Но у автора, как мы сейчас увидим, всё наоборот. Приведу две строфы:
«Смотрите: она улыбается! Она говорит: «Сейчас я
начнусь. В этом деле важнее начаться,
чем кончиться. Снимайте часы с запястья.
Дайте мне человека, и я начну с несчастья».
Давай, Трагедия, действуй. Из гласных, идущих горлом,
выбери «ы», придуманное монголом.
Сделай его существительным, сделай его глаголом,
наречьем и междометьем. «Ы» - общий вдох и выдох!
«Ы» мы хрипим, блюя от потерь и выгод
либо - кидаясь к двери с табличкой «выход».
Но там стоишь ты, с дрыном, глаза навыкат.
Врежь по-свойски, трагедия. Дави нас. меси, как тесто.
Мы с тобой повязаны, даром, что не невесты.
Плюй нам в душу, пока есть место
и когда его нет! Преврати эту вещь в трясину,
которой Святому Духу, Отцу и Сыну не разгрести»
Как видим, душа, в понимании Бродского, просто вещь - видимо, по себе судит.
Под стихотворением, которое озаглавлено MCMXCLVи которое начинается: «Глупое время: и нечего, и не у кого украсть», стоит моя пометка: «От таких стихов, если воспринимать их со слепой доверчивостью ребёнка, и жить расхочется».
Под стихотворением «После нас, разумеется, не потоп» я написал следующее: Никакой информации ни уму, ни сердцу. И так у автора, за редким исключением, повсеместно.
И наконец, последнее в сборнике стихотворение: «Меня упрекали во всём, окромя погоды». Заканчивается оно так:
«И если за скорость света не ждёшь спасибо,
то общего, может, небытия броня
ценит попытки её превращенья в сито
и за отверстие поблагодарит меня»
Но я думаю, что здесь уместней оценка уже не литературоведа - психиатра. А что касается погоды, за которую автора никто и никогда не упрекал, то её-то, духовную погоду, автор в первую очередь и испортил. Но я уверен — ненадолго.
Говоря о стихотворчестве Бродского, невозможно не сказать о его прозе, в данном случае о пяти эссе, представленных в сборнике: «Меньше единицы», «Трофейное», «Нобелевская лекция», «Примечание к комментарию», «Поклониться тени».
Прежде всего, надо отметить, что Бродский, как в своих стихах, так и в эссе, беспардонно категоричен. Например,-«Подлинная история вашего сознания начинается с первой лжи»,- утверждает он в «Меньше единицы». Или (та же): «...если отвлечься от судеб мира, единственный способ для мальчишки восстать против своего жребия - это сойти с рельсов»,и т.д. и т.п.
Далее очень явно обнаруживается история его раздвоения, вернее — её начало:
«Я стыдился самого слова «еврей» - независимо от нюансов его содержания.
Судьба слова зависит от множества его контекстов, от частоты его употребления. В печатном русском языке слово «еврей» встречалось так же редко, как «пресуществление» или «агорафобия». Вообще, по своему статусу оно близко к матерному слову или названию венерической болезни. У семилетнего словарь достаточен, чтобы ощутить редкость этого слова, и называть им себя крайне неприятно. Помню, что мне всегда было проще со словом «жид», оно явно оскорбительно, а потому бессмысленно, не отягощено нюансами. ...Всё это не к тому говорится, что в нежном возрасте я страдал от своего еврейства: просто моя первая ложь была связана с определением моей личности».
Давайте здесь немножко остановимся, потому что всё это как-то странно. Яподозреваю, что Бродский чего-то не договаривает. Видите ли, он не стыдится еврейства и не боится сознаться в этом, и в то же время стыдится слова «еврей». Непонятно. Стеснялся бы я, например, этого слова будучи евреем? Наверное, только в одном случае - если бы я стеснялся самого еврейства. Нет, не потому слово «еврей» стыдило Бродского, что оно редко встречалось в печати, и вовсе не из-за своей редкости и оскорбления чувства (...) ему было крайне неприятно называть себя им, а потому, что... - внимательно ещё раз прочитаем следующее: «...по своему статусу оно близко к матерному слову или названию венерической болезни».
Вот оно что! Как ни маскировался автор, а истину не скрыть. Не статус слова, конечно же, виноват - само понятие! Далее автор пишет, что со словом «жид» всегда было проще: «...оно явно оскорбительно, а потому бессмысленно». Но почему оскорбление всегда бывает бессмысленно - не поясняется. С таким же успехом можно сказать: оно явно похвально, а потому бессмысленно. Вообще, говоря, о еврействе, нельзя забывать одного: ещё в ветхозаветные времена оно неоднократно разделялось и наконец окончательно разделилось на две несоединимые части - на Истинный Израиль и на Ложный Израиль. Именно последний, узурпировав понятие «иудейство» распинал Иисуса Христа, создавал и продолжает создавать так называемый «новый мировой порядок». К нему, а не к Истинному Израилю, относятся слова нашего Спасителя о том, что их (фарисеев) - отец диавол и что они ходят в похотях отца своего Судя по всему, Бродский относится именно к этим так называемым иудеям. Отсюда и его иудобоязнь. Нечистое не может носить имя Чистого. Нечистый дух не ожет соединяться с чистым духом Авраама, Исаака и Иакова, с Моисеем и Иисусом Навином, с царём Давидом и с ветхозаветными и новозаветными пророками, с Божьей Матерью и апостолами, т.е. с Истинным Израилем. Кстати, еврею Бродскому надо было где-нибудь, да указать на своего сородича царя Давида, первого истинного поэта человечества. Ан нет, указывает только (Нобелевская лекция) на Осипа Мандельштама, Марину Цветаеву, Роберта Фроста, Анну Ахматову, Уинстона Одена -таких же, как он сам, проституток. Проституток слова и души. В своей «лекции» он называет их тенями, которые смущают его постоянно. Существительное «тени» и глагол «смущают» здесь очень примечательны. Все святые у нас, например, светятся и несут благо, его же фигуры - загораживают свет и несут смуту. Точнее не скажешь.
В эссе «Трофейное» меня поразила самая первая строка. Она затмила всё. В ней такая символическая глубина и основополагаемость сущности Бродского, что диву даёшься. Причём эту сущность раскрывает сам Бродский. Итак: «Вначале была тушёнка».Вдумайтесь! Тушёнка! Да, это относится к трофеям войны, не к сотворению мира, и всё-таки. Ведь из четырёх слов три первых в этой фразе, хотим мы этого или не хотим, - сакраментальны. И вот к сакраментальности этой - «в начале было...» - присоединено, опять же хотим мы этого или не хотим, совершенно чуждое - угасать, тухнуть, тухлятина. И это, во-первых. А во-вторых, тушёнка, и, конечно же, не отечественная, и это надо отметить, прежде всего, это то, с чего, собственно, и начинается сотворение мира Бродского. Причём даже не с самой тушёнки, а с банок из-под неё. Американских чудо-банок. И это проходит через всё эссе. Не отечественное, значит, принимается: военные изделия, радиоприёмники, фильмы, песенки, словечки, танцы, мода, автомобили, сигареты и т.д. и т.п. Одним словом, весь материализм и гедонизм (т.е. погоня за наслаждениями) Западной цивилизации. И за всё это, принимаемое и узнаваемое автором как своё, Бродский готов был заплатить, как он пишет, всей оставшейся жизнью. Кстати, ни Отечественной, ни тем более Великой Отечественной войны, по Бродскому, оказывается, не было! Тушёнка была. Вторая Мировая была. Но Великой Отечественной - не было! Ох, уж эти проклятые душонки!
Нобелевская лекция
Приведу по порядку те утверждения из неё, с которыми здравомыслящий человек не согласится.
«...Стихи, по слову Ахматовой, действительно растут из сора; корни прозы не более благородны».
Что, и стихи Библии - тоже? Но это ведь чистейшей воды фрейдизм, сиречь материализм. И после этого они ещё причисляют себя к поэтам?
«Если искусство чему-то и учит (и художника в первую голову), то именно частности человеческого существования».
Частность, в том смысле, в каком понимает её Бродский, а именно, вывод личности из поистине спасительного для неё общественно-государственного круга праи и обязанностей есть синоним сиротства. И это в лучшем случае. А в худшем — смерть личности.
«...Язык и, думается, литература - вещи долее древние, неизбежные и долговечные, нежели любая форма вещественной организации. Негодование, ирония или безразличие, выражаемые литературой, зачастую по отношению к государству, есть, по существу, реакция постоянного, лучше сказать - бесконечного, по отношению к временному, к ограниченному».
«Философия государства, его этика, не говоря о его эстетике, - всегда «вчера»; язык литературы - всегда сегодня и часто - особенно в случае ортодоксальности той или иной политической системы - даже и «завтра».
Но что можно сказать по поводу этих двух цитат? Во-первых, они друг другу противоречат. Во-вторых, в них выражается суть всех никтожеств мира, и Бродского в том числе. Потому, что никтожества всегда были, есть и будут вне Государства. Зачем оно им?! Ни Веры, ни Рода, ни племени, ни национальности, которые единственно и призваны защищать Государство, причём именно по Божьему установлению, — никтожества не имеют.
«...В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим».
Приведу в связи с этим несколько стихов из гл. 3-ей книги «Бытие».
«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?
И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрёте; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что даёт знание; и взяла плодов его, и ела; и дала также мужу своему, и он ел».
И что мы видим? Эстетика и этика выступают здесь одновременно. Ни то и ни другое не является первоначальным. Но Бродский целенаправленно, через всю «лекцию», проводит идею преобладания эстетического над этическим:
«...выбор культуры - выбор эстетический, а не нравственный...»; «...язык же... кэтическому выбору не способен...»; «...эстетика - мать этики»; «Понятие «хорошо» и «плохо» - понятия прежде всего эстетические...»и т.д.
Зачем это ему? Почему этика должна быть обязательно после эстетики?
Кстати, никаких аргументов в подтверждение своего утверждения Бродский не приводит. Пример с несмышлёным младенцем очень неудачный. Я процитирую его:
«Несмышлёный младенец, с плачем отвергающий незнакомца или, наоборот, к нему тянущийся, отвергает его или тянется к нему, инстинктивно совершая выбор эстетический, а не нравственный».
Но откуда опять и опять такая категоричность? Почему Бродский отказывает младенцу в проявлении им самого обыкновеннейшего чутья: по принципу «опасный - неопасный»? Эстетическое чутьё - да, пожалуйста; нравственное - ни-ни! Странно! Если бы это я заканчивал вышеприведённую цитату, то, исходя из своего младенческого опыта и опыта общения с младенцами, я закончил бы её так: «...инстинктивно совершая выбор нравственный и, одновременно, эстетический, сопряжённый с младенческим чувством опасности или неопасноедля него данного незнакомца».
Но тогда, во-первых, не произошло бы разделение неразделимого, так любимого Бродским, а во-вторых, принцип человеческого похотения, ловко замаскированный Бродским под идею «эстетического первоначала» и «эстетического опыта», не смог бы возобладать в его «лекции» над принципом Божьего (а значит, нравственно- эстетического) о нас произволения.
И ещё одна ложная установка Бродского, проповедуемая в «лекции», - это зависимость поэта от языка. Дескать, язык — господин поэта. Вот что он пишет по этому поводу:
«Но, независимо от соображений, по которым он (поэт) берётся за него, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из-под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, немедленное последствие этого предприятия - ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее - ощугцение немедленного впадения в зависимость от оного, отвсего, что на нём уже высказано, написано, осуществлено».Или:«Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он — тот, кем язык жив».Или (концовка «лекции»):«Существует, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки, - посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготится преимущественно ко второму и третьему), , ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удаётся оказаться там, где до него никто не бывал, - и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его, прежде всего потому, что стихотворение колоссальный ускоритель (а я бы ещё добавил - проявитель - В.Ш.) сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение (проявление - В.Ш.) единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости отязыка, я полагаю, и называется поэтом».
То есть душевно нетрезвого человека (о духовности я вообще не говорю) Бродский именует здесь поэтом. Но куда забулдыгам взлетать? Разве что на насест! Неважно, от чего они пьяные - от наркотиков, алкоголя или языка. А если конкретно, то (и кто с этим спорит?) ощущать влияние языка - это вполне естественно. Но вот находиться в зависимости от языка, причём в абсолютной и деспотической, как Бродский, - это уже, извините, противоестественно. Ибо язык — и это знает всякий - не первопричина, а следствие человека! И ещё: не человек для языка, а язык для человека! Но это - если человек верит в Бога. А если не верит, если вместо поклонения Богу он поклоняется теням, сотворённым Богом, то тогда... Тогда - эстетика отделяется от этики и становится божеством. Язык - тоже. И лжам этим несть числа. Лишь бы, как пишет великий поэт нашего времени иеромонах Роман (Матюшин), «рождать глагол и Правду бить под дых».
Примечание к комментарию
В этом эссе Бродский по сути пропагандирует двух своих сородичей, двух русскоязычных поэтов: Бориса Пастернака и Марину Цветаеву. Назвать ихнациональными - язык не повернётся. И не потому не повернётся, что они нерусские - нерусскими по национальности были многие русские писатели, а потому, и это единственно, что дух их был нерусский. Не вписываются они в менталитет русского человека. Цветаевское: «твёрдой рукой отведу нецелованный крест», и есенинское:
« Чтоб за все за грехи мои тяжкие.
За неверие в благодать
Положили б меня, в русской рубашке
Под иконами умирать» -
не сочетаются.
И, тем не менее, Бродский, сознательно или бессознательно, пытается представить Цветаеву и Пастернака как национальных. Дескать, пишут по-русски, да ещё на евангельские темы, значит, национальные. И кто-то на это улавливается. Ведь говорят же мне некоторые: ну какой же Бродский богоборец - посмотрите, сколько у него стихов на церковные темы, даже в церковные календари помещают. А то, что замогильным холодом веет от всего этого, они даже и не чувствуют. Или не хотят чувствовать.
Поклониться тени
Почти тридцать страниц типичных для Бродского интеллектуальных рассуждений, в данном случае об английском поэте XX века Уистене Хью Одене, поэтах, поэзии и т.п. На каждой - моя, оппонирующая автору, заметка. Приведу только три первых под соответствующими цитатами.
Во-первых, по поводу всех этих непомерных восхвалений одним человеком другого человека и даже возведения человеческого творения на уровень Евангелия:
«Моим единственным стремлением тогда, как и сейчас, было очутиться в большей близости к человеку, которого я считал величайшим умом двадцатого века: к Уистену Хью Одену».
«Будучи во плоти, человек этот сделал так много, что вера в Бессмертие его души становится как-то неизбежной. То, с чем он нас оставил, равнозначно Евангелию, вызванному и наполненному любовью, которая никак не помещается целиком в человеческой плоти и потому нуждается в словах. Если бы не было церквей, мы легко, могли бы. воздвигнуть церковь на этом поэте, и ее главная заповедь звучала бы примерно так:
Если равная любовь невозможна,
Пусть любящим больше буду я».
Вот и нашлось объяснение его (Бродского) высокой оценки человека, а именно: стремление Богооткровенное уравнять с человекооткровенным, а на самом деле обесценить его. Благую истину Двуединой Евангельской заповеди заменить богооставленным пафосом человеческого возлюбления.
А вот следующая цитата:
«Он (Оден - В.III.) поручил меня своему литературному агенту, инструктировал меня, с кем встречаться, а кого избегать, знакомил со своими друзьями, защищал от журналистов и с сожалением говорил о том, что оставил свою квартиру возле Святого Марка - как будто я собирался поселиться в его Нью-Йорке. «Для вас это было бы хорошо. Хотя бы потому, что там рядом армянская церковь, а службу лучше слушать, когда не. понимаешь слов Вы же не знаете армянского?». Я не знал».
Вот один из ключей понимания их обоих — что Одена, что Бродского. Любая служба Богу - это для них что-то наподобие театра. Причем лучше, если не вникать в содержание. Что ж - и здесь они себе не изменяют.
Третья цитата - это цитата из У. X. Одена, с которой Бродский, конечно же, солидарен.
«И.С. Баху ужасно повезло. Когда он хотел славить Господа, он писал хорал или кантату, обращаясь непосредственно к Всемогущему. Сегодня, если поэт хочет сделать то же самое, он вынужден прибегнуть к косвенной речи».
«То же, по-видимому, относится и к молитве», — добавляет Бродский.
Всё верно. Ложному Израилю, узурпировавшему понятие «иудейство» и распявшему Христа, как раз и предписывается эта самая косвенная речь. Иисуса Христа он, Ложный Израиль, например, именуют «тот, который распят». Зачем, считает он, поминать ненавистное? В том числе, и в молитве. Некоторым, правда, кое- что разрешается. Таким, как Бродский. Но единственно для гоевского же погубления.
А теперь кое-что из «Евангелиста» Одена:
«Мне дарован язык,
Чтобы избавить от пут,
От романтической лжи Мозг человека в толпе,
От лжи Бессильных Властей.
Чьи здания небо скребут.
На свете нет Государств...»
 
«Я, как и все, порождение
Эроса и земли,
В отчаянии всеотрицания
О, если бы я сумел
Вспыхнуть огнём утверждения!»
 
«Мой дорогой.
Не мне рассуждать, кто прав и что будет потом.
Но когда я пытаюсь представить любовь без изъяна
Или жизнь после смерти, я слышу одно струенье
Подземных потоков и вижу один известняк».
Вот и всё их Евангелие! Всех этих бродских и сумасбродских. И о чём ещё вообще после этого можно говорить?!
И, тем не менее, исследование это мы всё-таки должны завершить, подвести итог. И опять же при помощи Бродского.
«Тронь меня — и ты тронешь сухой репей...»
«Я, иначе — никто, всечеловек...»
«В принципе, вы - никто...»
«Бытие -лишь следствие небытия...»
 
«Вещи и люди нас окружают.
И те, и эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте.
Мне опротивел свет...»
 
«Кровь моя холодна.
Холод её лютей
реки, промёрзшей до дна.
Я не люблю людей.
Внешность их не по мне.
Лицам их привит
к жизни какой-то не–
покидаемый вид...»
 
«От всего человека вам остаётся часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи...»
 
«...падаль - свобода от клеток, свобода от
целого: апофеоз частиц»
 
«Я был не лишним ртом, но лишним языком,
подспудным грызуном словарного запаса»
 
«Навсегда расстаёмся с тобой, дружок.
Нарисуй на бумаге простой кружок.
Это буду я: ничего внутри.
Посмотри на него и потом сотри»
Всё, достаточно, господин Бродский, достаточно. Последнее особенно впечатляет...
Ну что тут можно сказать? Только одно, но ёмкое - печально! Печально, что образ и подобие Божие добровольно сделал себя не только вместилищем духов поднебесных (которым нет доступа на небо), но и их проводником по людские души. Как человека, мне его, конечно же, жаль. И я это говорю вполне искренне. Тем более, что у него есть и строки, и строчки, и даже отдельные стихотворения, в которых эта человечность ещё видна. Но как проводник зла, сиречь небытия, он мне ненавистен! И вот именно оно, это самое проводничество, и сотворило из него Иосифа Бродского, то есть, говоря по-русски, - Приумноженное Бродяжничество. В данном случае бродяжничество духа. То есть не поэта, а антипоэта; не героя, а антигероя. И вот почему я и пытаюсь предостеречь от него, как предостерегают от гадов - осторожно: Бродский!
Бродский - это посланник ада при всём его псевдоевангельском камуфляже!
Это - разрывающая жизнь дыра в Божьей и человечьей Словесности!
Его цель - Бытие превратить в небытие:

• замутить сердце;
• утопить в потоке мусора человеческий разум.

Он смешатель добра (Бытия) и зла (небытия);
воспеватель тьмы и ненависти;
богооставленности и сиротства;
безродья и безверья;
пошлости, блуда, содомии;
безнациональности и безгосударственности;
космополитизма и глобализма.
Он разделитель и раздробитель Единосущности.
Ни одна нация в мире не сможет его признать. Он - никто! Не русский, не американец, не англичанин, не еврей. Он - воплотившийся падший дух! Если бы он был непадший, он был бы при той или иной, как и положено Богом, нации, атак:
«Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.
Зато не знаю я, в какую землю лягу.
Скрипи, скрипи, перо! Переводи бумагу».
Вот уж поистине перевод бумаги. У Бродского всё не как у поэтов, и я бы даже сказал — не как у людей. Может потому это «всё» отчасти и увлекательно. И не только для больных. Уж очень всё необычно. Нетрадиционно.
«Я входил вместо дикого зверя в клетку...» и т.д. В двадцати строках вся биография. И какая зримая! А то, что это чистейшей воды демагогия, сразу и не разберёшь. А сколько стихотворений, повторюсь, на евангельские темы! Одних «Рождеств» - со счёта собьёшься. А сколь безукоризненно написано «Сретение»! Церковники не задумываясь помещают его в церковные капендари. А сколько всякой информации, правда, подчас разорванной и алогичной, но ведь утонешь! А сколько парадоксов и т.д. и т.п.! а как он строит (у людей я подобного не встречал) стихотворные строчки! А впрочем, что ему люди? Люди — это тираж, повторяемость. А «всё, что пахнет повторяемостью, компрометирует себя и подлежит удалению». Правда, это сказано о людях определённого типа, но и о всех людях, судя по его «я не люблю людей» — тоже.
К сожалению, видеть голого короля дано далеко не всем. А тех, кто осмеливается (именно осмеливается) это своё видение ещё и озвучить, и того меньше.
Одна из этих немногих осмелилась написать следующее.
***
«Я думаю: внутри у нас черно»
И. Бродский.
Бросила Бродскому бранную фразу
Слов, в суете не слетавших ни разу
С уст даже в ссоре (не склонна я вовсе),
И не причина - промозглая осень.
Просто прочла, не учтя настроенье,
Чопорно-чёрное стихотворенье,
В горле застрявшее горстью гороха,
То, от которого стало мне плохо,
Как от«... квадрата» того Казимира,
Что, говорят, покорил уж полмира.
Кстати, она же - Алла Фёдоровна Пехлецкая - подсказала невольно и название для настоящего исследования — «Люди чёрного квадрата».
- И всё-таки он поэт! - говорят даже те, кто не принимает его как личность,- мастер! Как будто мастерство - это само по себе, а личность - тоже сама по себе. А если, например, завтра, а может быть даже и сегодня, мы узнаем, что некий людоед,виртуозно владея стихотворством, пишет в буквальном смысле слова сногсшибательные вирши о людоедстве, что, мы и его назовём поэтом? Будем восхищаться его интонациями, рифмами, метафорами, образами и т.п.? Если так, то остаётся совсем немного: загнав нравственный закон куда подальше, обожествить, и уже официально, эту самую, разлюбезную для бродских, эстетику, которая, в сущности эстетикой и не является, а есть союз порока и греха. Ибо эстетика без свойственного человеку страха Божьего, или просто Совести, приведёт нас именно к этому союзу, а не к чему-то там, как думают некоторые, истинно прекрасному. Не могу удержаться, чтобы не привести здесь выдержку из поэзии иеромонаха Романа (Матюшина):
«Человек! Не клони сердце долу.
Будь всегда духоносным, поэт!
Чтоб глаголом сливаться с Глаголом,
Чтобы светом притягивать Свет»
«Всё глубже, глубже беззаконий ров,
Все ищут смысл в паденье, не в полёте...
Но если сумасшествие - добро,
То как на Суд к Премудрому придёте?»
«Тоскует флейта, впору зарыдать,
Грустит певунья, ублажая вкус твой...
Молитва ни к кому и в никуда-
Вот что такое светское искусство!»
«Что писатель ныне, что поэт-
Их трудом душе не отогреться.
Коль уму и сердцу - то во вред,
Вот и пишут - ни уму, ни сердцу»
«Творить добро писатель восхотел,
И к делу подошёл довольно тонко:
Стать Божьими устами не посмел,
И что решил? - Заговорил бесёнком!»
«Поэзия - подобие моленья,
Удел её - к Святому возводить,
А без Творца - прими остереженье,
Ты станешь вытворять, а не творить»
«Поэт обязан возвышать,
Священник - освящать!»
Итак, поэт ли Бродский? Вопрос однозначно риторический - конечно же, нет! Это всего лишь версификатор, и версификатор, в силу своей осатанелости, феноменальный. Гениальными версификаторы не бывают. Поэт, по слову Сократа, может не взлететь, может сбиться с пути, но он не может плевать в жизнь и в Жизнедателя, как это повсюду делает Бродский.
Не может поэт плевать и во всё святое в этой жизни - вот так:
«Набросок
Холуй трясётся. Раб хохочет.
Палач свою секиру точит.
Тиран кромсает каплуна.
Сверкает зимняя луна.
 
Се вид Отечества, гравюра.
На лежаке Солдат и Дура.
Старуха чешет мёртвый бок.
Се вид Отечества, лубок.
 
Собака лает, ветер носит.
Борис у Глеба в морду просит.
Кружатся пары на балу.
В прихожей - куча на полу.
 
Луна сверкает, зренье муча.
Под ней, как мозг отдельный, туча...
Пускай Художник, паразит,
другой пейзаж изобразит»
А другой пейзаж, хазарские вы никтожества, - он у нас в сердце! А также в нашей Словесности: в «Слове о законе и благодати», в «Слове о полку Игореве» и т.д. и т.п. - не в вашем лае!
А ваш лай я озвучил, будем надеяться, внятно. В том числе и последний, к которому так и просится подпись:
Бродский, паразит.
Наклал повсюду - не смердит?!
Неужели и в самом деле не смердит?! А?! Родные вы мои!