Рассказ Геннадия Александрова "Доброволец Алёхин"

Доброволец Алёхин
 
1.
 
 – Значит, вы хотите участвовать в СВО? – сухо спросил военком Овчаров у старика, вошедшего в кабинет после того, как его покинули юноши призывного возраста. – Или морочите нас?
Он повёл массивной, в шапке седых волос, головой в сторону сидевшей за столом комиссии. У «приемщиков» на ответственных лицах блуждали усталые от принятых решений улыбки, ухмылки, усмешки. Эти люди с весны 2022-го года привыкли ко всему, что может являть человек перед ними: к смелости, лжи и браваде… Они насквозь видели трусов, глупцов и юродивых. Да мало ль различий в натурах людей, отправляемых к «доблестям, подвигам, славе», а может быть – и на погибель.
 – Так точно, товарищ полковник! Хочу участвовать в специальной военной операции по освобождению Донбасса от бандеровцев! – чётко, словно рапорт, прозвучал ответ. И голос сказавшего это был хрипловат, но твёрд.
 Военком сжевал усмешку, постучал по столу красным карандашом, которым по образцу «отца народов» решал судьбы призывников на пока что свободной от штампов бумаге. Компьютер – потом, как итог.
 – Сколько вам лет, уважаемый?
 – Семьдесят.
Один из комиссии крякнул, другой хохотнул, третья покрутила головой, и все смотрели на новобранца как на чёрно-белый фильм в эпоху цветного кино. Перед ними стоял, слегка расставив ноги, кряжистый, широкоплечий старик, со скуластым лицом, с белым пушком на висках и голым теменем, блестевшим под люстрой. В его глазах жило волнение.
 – Как вас зовут и как вы попали сюда? – выждав, пока комиссия спрячет эмоции, спросил Овчаров.
 – Василий Иванович Алёхин, – представился старик. – А прошёл я по этому документу.
Он вынул из накладного кармана рубашки военный билет с гербом СССР на красном фоне.
 – Сказал дежурному, что иду к вам, товарищ полковник, для оказания помощи армии. Дело святое, отказывать грех: может, деньги несу – вы дежурного не вините.
В кабинете загустела тишина. Лишь за окном слышались голоса птиц, радующихся тёплому дню, цветущим жасминам и пышной июньской траве.
 Старик смотрел ясным взглядом на членов комиссии: за длинным столом сидели пять мужчин и три женщины. Одну он знал: Колотухина из горсобеса, был у неё на приёме по ветеранским льготам. Во время неловкой паузы военком искал выход из ситуации, и все его ждали. Заместитель мэра по соцвопросам думал, что неплохо бы призвать этого Василия Ивановича, которого он про себя назвал Чапаевым, хотя ничего похожего на легендарного комдива, кроме имени и отчества, у старика не было. «Он нам для отчётности не помешает, – думал чиновник. – И факт патриотизма… Как пример другим…». Майор полиции мыслил так: «Вчера этот перец поругался с бабкой, и сегодня назло ей решил сбежать на фронт. Кибальчиш хренов…».
 – Что у вас со здоровьем? – спросила главный врач комиссии Садовая. – Хронические заболевания? Операции?
Алёхин, вынув из пакета медицинскую книгу, толстую, как фолиант, доложил:
 – Гипертония и сахарный диабет второй степени, шесть операций: четыре на желудочно-кишечном тракте и две – эндопротезирование тазобедренных суставов.
 – Инвалидность есть?
 – Да, третья группа, бессрочная.
Напряжение ушло с лица военкома, его место заняла вежливая улыбка.
 – Василий Иванович, – мягко сказал он без тени насмешки. – Дайте мне посмотреть ваш военный билет.
Взяв протянутую стариком красную книжицу, полковник почему-то понюхал её, как будто она хранила дорогой ему запах советского прошлого, и начал листать.
 – Та-ак… Тысяча девятьсот пятьдесят пятого года … Верно, семьдесят… Место рождения – Суджа… Понятно… «Мне отмщение, и аз воздам»?.. Служил срочную на Дальнем Востоке с семьдесят третьего по семьдесят пятый… Старший сержант ВВС…Ого! Техник реактивного самолёта! Это должность прапорщика или, по крайней мере, сверхсрочника! А вам было двадцать лет… Как это?
 – С отличием окончил школу младших авиаспецов, – ответил Алёхин. – Чешский Л-29 знал от фонаря до киля, каждый закрылок и элерон, провожал офицеров в патруль над границей с Китаем – там было тревожно. Имел благодарности, фото у знамени части и бронзовый знак ЦК ВЛКСМ «Молодой гвардеец пятилетки».
Однако на членов комиссии былые заслуги Василия Ивановича впечатления не произвели: его инвалидность поставила крест на призыве. Старик был последним и нежданным добровольцем вне списка, так что все, торопясь выйти из душного кабинета на свежий воздух, складывали в сумки и портфели бумаги и ручки. Ждали решающих слов военкома. Но Овчаров не торопился. Он спросил у старика:
 – А что бы вы смогли делать в ходе СВО? Присядьте, в ногах правды нет.
Вот этого военная приёмка не ждала.
 – Товарищ военком, нам, может быть, уйти? – спросила врач Садовая. – Мне дела оформлять, другие тоже спешат на работу…
 – Я не внёс предложения по добровольцу, – строго сказал Овчаров. – Работа, – он подчеркнул, – работа комиссии продолжается!
Все возвратили сумки и портфели на свои места.
 – Так чем вы можете быть полезным Российской армии? – повторил вопрос военком.
Усевшись на подставленный стул, Василий Иванович стал перечислять, загибая пальцы:
 – Первое: могу заправлять боевую технику. Шланг опустить в бензобак, масло проверить, давление воздуха – дело нехитрое. Второе: готовить солдатскую пищу. Моя покойная супруга за сорок лет совместной жизни доверяла мне супы с борщами. Третье: хорошо играю на баяне и пою. Если хотите, продемонстрирую: у меня дома есть баян, живу недалеко.
 – Ну, это на боевых позициях не пригодится, – сказала Колотухина, нервно поглядывая на часы. – Там пули поют и снаряды играют.
Алёхин возразил:
 – А как же Василий Тёркин?
 – Это когда было?!
 – Это всегда надо!
Поняв, что странный по общим меркам «Чапаев» всё же может стать единицей отчёта, заместитель мэра предложил:
 – А давайте-ка, уважаемый Василий Иванович, выступите перед призывной молодёжью и расскажете о своей патриотической позиции. Мы организуем встречу с «Движением Первых» и юнармейцами, когда вам будет удобно. Сейчас дети в лагерях отдыха, так что в самый раз. Молодёжь у нас общается с участниками СВО, думаю, и с вами ей будет интересно. Так сказать, представители разных поколений защитников Отечества!
Но тут военком категорично встал, впечатав в стол железную ладонь.
 – Всё на сегодня! Мы продолжим разговор с добровольцем у меня.
Члены комиссии быстро покинули кабинет. И только чиновник задержался, чтобы уточнить:
 – Что мне сказать мэру насчёт Алёхина?
Он подмигнул «Чапаю».
 – Пока оставляю в резерве, – сказал Овчаров. – Завтра сам сообщу.
 
2.
 
В кабинете военкома не было излишеств. Два стола буквой «Т», с десяток жёстких стульев, старый сервант, черный сейф и фотография Путина. Ни грамот в рамках, ни каких-либо батальных сцен и карт. На пластиковых подоконниках три кактуса, залитых кофейной гущей. Когда полковник предложил Алёхину чаю и открыл дверцу серванта, там мелькнул портрет Сталина в сером кителе.
Чайник затрясся в кипении, заклокотал. Выставив на стол белые кружки без рисунков, сахар, блюдечко с пакетиками и печеньем, военком протянул гостю ложку.
 – Может, кофе заварить, Василий Иванович?
Алёхин положил ладонь на сердце.
 – Ясно. А по пять капель?
 – Это можно, – кивнул доброволец.
 – Вот и славно. Водка – человек хороший: если умеешь общаться.
 – Это точно, товарищ полковник, – согласился гость, удивлённый приёмом. «Как в сказку попал… – думал старик. – Что-то здесь не так… Или специально угощает – для развязки языка, или просто захотелось побалакать?»
 – Сергей Ильич, – напомнил Овчаров старику своё имя-отчество. – Я вам не командир, и вы старше на десять лет – будем проще.
Тоста не сказали. Приподняли стопки, взглянули друг другу в глаза и выпили водку, как водку – слегка передёрнув губами. Чай был очень горяч – не запить, похрустели солёным печеньем. Слышно было, как за стеной с кем-то говорила по телефону секретарша, в ответ отдалённо звучал детский плач.
 – Разбередили вы мне душу, Василий Иванович, – сказал военком. – Я тоже пошел бы на фронт, как когда-то просился в Афган. Это было при Андропове…
 – Крепкий был лидер, – произнёс Алёхин. – При нём Союз не развалился бы.
Два человека советской эпохи говорили, взвешивая каждое слово. Время такое, что не сразу и скажешь, кто друг, а кто враг. Слова – как воробьи: по ним из пушек палят.
 – Расскажите о себе, – попросил военком. – Случай для нашего городка не рядовой: инвалид в семьдесят лет просится в СВО. Есть время? У меня час работы, гостиница, ужин… Я здесь, а семья в Курске, сто вёрст в один край. К тому же военные сборы, тревоги… Езжу к своим, когда выпадет.
 – Мне некуда спешить, – сказал старик. – Три года вдовец, жена умерла от ковида, два сына с семьями живут в Сибири…
 – Заняться нечем одному?
 – Дела-то есть, – возразил Алёхин. – Просто… неуютно стало, неловко, что ли, жить… Поливаю на днях купоросом помидоры, чтобы не чернели, а сам вспоминаю Суджу, больного отца – его немцы угнали в Германию в пятнадцать лет… Он там на бауэра спину гнул, и фриц его бил, как раба…Ветераны нам, школьникам, рассказывали про оккупантов такое, что кулаки сжимались. А нынче бандеровцы… Где я в детстве с друзьями играл и где с дивчинами целовался, теперь воздух не тот, и разруха… Люди гибнут, Сергей Ильич, наши, русские, люди, а тут – помидоры чернеют! Да хрен с ними, с помидорами! Бросил поливать, ушёл. Потом, правда, вернулся. Подумал: нажму из помидоров сока, закатаю в банки и отправлю солдатам.
 – Понимаю, – кивнул военком. – Я тоже тоскую… Раньше на рыбалку и охоту вырывался, и душа природе радовалась. Идёшь на зорьке вдоль реки, и хочется петь и свистать вместе с птицами. А нынче… Взял в конце марта ружьецо, отправился на зорьке за Копенское озеро, на Орловщине селезней пострелять. Тут как раз аисты стали слетаться в деревни к гнездовьям, над рыбхозом бакланы и чайки планируют, ищут мальков. А мне всё кажется, что это беспилотники несут «начинку», и вскидываю стволы…
Старик продолжил с растущим негодованием:
 – В телевизоре на одном канале война и смерть; на другом – праздники в золоте, в масках и перьях. Ладно бы девки, а то – мужики. Тьфу! Дым из трубок на сцене: как будто они в облаках и в раю без штанов. А у меня в глазах дым от горящей машины, в ней мой двоюродный Пашка с семьёй – не успели бежать из ада... И так мне хочется взять толстый дрын, вскочить в экран и гнать весь этот маскарад на Божий суд – под Суджу.
 – Я сам негодую, – сказал военком, наливая в стопки водку. Отсутствие серьёзной закуски ни его, ни гостя не смущало – их волновала общая тема. Так старики в больнице говорят о своих хворобах. – Давай, Василий Иванович, за наших воинов!
 – Давай, Сергей Ильич!
Они перешли на «ты».
Водка кончилась, в военкомате не осталось больше никого, кроме них и дежурного прапорщика. Овчаров произнёс задумчиво:
 – Так что же мне с тобой делать, товарищ бывший техник Л-29?..
Отринув лирику и риторику с патетикой, военком решал непростую задачу.
 – В боевые части тебе нельзя – там надо иметь здоровье. Так что ни техником, ни механиком… Да ты, наверное, и забыл всё за полвека…
Старик, сощурив глаза, стал чётко говорить: каков должен быть уровень АМГ – авиационного масла гидравлического, каков зазор в тормозных колодках шасси, сколько топлива и на какое время рассчитано в баках, как запустить двигатель до сто одного процента, доложить командиру о готовности «борта» к полёту, вынуть чеку из пиропатрона катапульты, закрыть фонарь… Полковник улыбнулся:
 – Ну и память у тебя, Василий Иванович!
 – Советская память, Сергей Ильич!
 – Да-а, знали, умели… Значит, армию вспоминаешь?
 – А как же! Ночные полёты! ВПП – как огненная река, и рулёжки – её притоки; в небе звёзды лохматятся, мой серебристый 62-й «борт» сияет, пилоты взлетают по графику, из каждого сопла столбы огня – да разве забудешь! Иногда тянуло вернуться туда хоть на час, погладить дюраль своей «элочки»…
И светилось в глазах Алёхина столько восхищения, что Овчаров воскликнул:
- Какой молодец, Василий Иванович! А почему не остался? Наверняка предлагали!
 – Да… Любовь меня в Судже ждала. Одна на всю жизнь: моя Мария, Маша…
Полковник опустил седую голову. Наградные колодки на его мундире стали яркими в свете вечернего солнца.
 – И мне вспоминается только хорошее, – сказал он, поглаживая крепкий подбородок. – Я артиллерист. Все орудия знаю, как ты свою «элочку». На учениях был среди лучших. Солдаты как старшего брата любили и слушались. Пять гарнизонов сменил и три округа. А когда здоровье подкачало, предложили в военкомат. Так что призываю и мобилизую… Бумаги, отчёты, планы, проверки… Легче вернуться к орудиям – моя душа там.
Он мечтательно помолчал, потом спросил:
 – Слушай, Василий Иванович, как же нам быть? Ты компьютер знаешь?
 – Нет.
 – Значит, при штабе не нужен. А кем ты трудился?
 – Учителем и баянистом. Днём – в школе, вечером – в клубе.
Военком в задумчивости побарабанил пальцами по столу.
 – Так, может, и правда, привлеку тебя беседовать с призывниками?
 – Нет, политрук из меня никакой. Направь ближе к фронту, – сказал старик.
 – Гм… А баянист ты хороший? По нотам играешь?
 – По нотам – просто, – засмеялся доброволец. – Ноты – для сцены и классики. А сходу на слух подобрать, чтоб кому подыграть или спеть самому, не каждый сумеет. У меня слух и опыт!
 – Как мне поверить? – спросил Овчаров. И предложил: – Приходи ко мне в гостиницу с баяном. Сыграешь, споём…
 – Может, ты ко мне, Сергей Ильич? Я сейчас один.
Полковник не долго думал.
 – А что? Пойдем!
На вахте военком предупредил дежурного, чтобы тот, если случится нечто экстренное, действовал по инструкции, указал, как положено, домашний адрес добровольца Алёхина – оказалось, это в пяти минутах ходьбы. Но объявились они в квартире Василия Ивановича позже – зашли в магазин.
 
3.
 
В двух комнатах было пустовато: в зале – посудная горка с раздвижными стёклами; коричневый шифоньер, из полуоткрытой дверцы которого выглядывали куртка и рубашки; раздвижной стол-книжка с пустой цветочной вазой и потёртый дерматиновый диван. В разных местах стояли несколько стульев из разных «коллекций»: от старинного венского до казённого школьного. В спальне вместо кровати тоже был диван, правда, современный, со съёмными подушками; на стене напротив висел плоский экран телевизора, под ним на полках небольшого шкафчика лежали десятка три книг и стопка газет. Удивило полковника количество рамок с фотографиями: они висели по всему периметру стен, стояли на подоконниках, на прикроватной тумбочке. С портретов смотрели красивая женщина в разные годы жизни; улыбались или серьёзничали мальчики, парни, они же – взрослые – с жёнами и детьми. Были здесь и фото самого Алёхина, но не портреты, а коллективные: среди учеников, в центре хора, с баяном. Икон военком не увидел, зато на кухне висел портрет Ленина, и это понравилось Овчарову. Они не стали раздвигать стол-книжку, остались в маленькой, но уютной кухоньке с прибойным шумом холодильника.
Быстро зашкворчала яичница на плите, в одну минуту была порезана колбаса, открылась банка с солёными огурцами, вынулась пробывшая десять минут в морозилке бутылка «Столичной». Что ещё надо двум мужчинам, родившимся в СССР, для душевной беседы!
 – В какой момент пришла к тебе, Василий Иванович, мысль уйти на войну? – спросил после первой стопки военком. – Здесь тепло и уютно. Это сложно: уйти в твои годы в палатки, в землянки.
 – Непросто, – кивнул Алёхин. – Думаешь, мальчишество? Я же не Ваня Солнцев, сын полка. Был молодым – строил БАМ, кошары под Джезказганом… После музучилиша – море работы, семья…Прошел и Крым, и Рым, и жизнь ценю. Знаю: долго не смогу жить в окопах и даже в казармах – запросятся старые кости на отдых, и меня поймут. Сиднем сидеть в каптёрке и штопать чужую одежду, резать хлеб и масло в солдатской столовой – без меня охотники найдутся.
 – Так зачем тебе всё это? – спросил с прищуром полковник.
 – Тошно мне, Сергей Ильич. Помнишь, у Твардовского? «Я знаю, никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны…но всё же, всё же, всё же…». Езжу на могилу жены, а там неподалёку наших парней хоронят. Десятки могил, над каждой флаг. Подойду, посмотрю – редко кто старше сорока, в основном пацаны. И так муторно на душе становится. Почему они там, а я здесь?
 – Тебе семьдесят лет! Успокойся, Василий Иванович! – произнёс военком чуть повышенным тоном, словно урезонивая старика. – Я – ещё куда ни шло, в шестьдесят воевать можно, и если бы не язвы и камни, – он ткнул кулаком в живот, – был бы там, возле пушек. Но и без призыва никуда. Давай-ка выпьем ещё по одной и прекратим об этом. А то на пару махнём под Суджу и станем обузой для всех – два старых, больных идиота. Ты лучше здесь собирай вещи, продукты и отправляй солдатам, можно через меня. Это тоже участие в СВО. Или выступай перед призывниками, правильно тебе сказал заместитель мэра.
Василий Иванович рассеянно слушал гостя, но головой согласно не кивал, мысли его были в другом направлении.
 – Вчера под Иркутском беспилотники объявились, где старший сын с семьёй живёт, – сказал он. – Неужели они от границ Украины долетели до самой Сибири?
 – Их в фурах везли дальнобойщики, – поморщившись, ответил Овчаров, будто это был его недогляд. – Обманули всех. Много сволоты развелось. А что? Идею коммунизма осквернили, Ленина и Сталина оскорбили, – он кивнул на портрет вождя, – и теперь за деньги готовы не только родину продать – и ближних тоже. Выть хочется…
Но вдруг лицо полковника посветлело. Он провёл ладонью по копне волос, улыбнулся и, как недавно во время комиссии, хлопнул по столу так, что блюдца подскочили.
 – Давай по третьей и споём что-нибудь советское! А, Василий Иванович?
 – Давай, Сергей Ильич!
Разлив остатки водки, военком и доброволец отставили в сторонку стопки – для «посошка». Алёхин сходил в зал за покоившимся в низу шифоньера баяном, и на ходу попробовал меха: не склеились ли от долгого напрасного лежания. Ничего, разлепил со скрипом.
 – С какой начнём? – спросил он, отставляя табуретки от стола, чтобы стало вольготнее петь и играть.
 – Ты на Дальнем Востоке служил? Тогда давай «По долинам и по взгорьям».
И песня повела их сначала задумчиво, тихо, затем усиливаясь и вновь затихая, как будто шла она из-за гор и морей и несла с собой в мир правду о героях. И никому не нужны были какие-то споры о «белых» и «красных», о последней любви Колчака и сгоревшем Лазо – это была задушевная песня о людях и вере в победу. При словах «наливалися знамёна кумачом последних ран» поющие увидели перед собой могилы парней, павших в ходе СВО, и над ними – кумач. Когда песня стихла, полковник вытер слезу, приказал:
 – «Трёх танкистов»!
Алёхин заиграл вступление, за которым жили «три танкиста, три весёлых друга – экипаж машины боевой!» И дальше – граница в тучах, самураи в ночи, грозная броня – всё это звучало громко и радостно. Потом был «дан приказ: ему на запад…», бился «в тесной печурке огонь…», ехали «по Берлину наши казаки» и плакал над могилой Прасковьи солдат с медалью «за город Будапешт». Много пели!
Наконец, военком приобнял старика за плечи и сказал:
 – Василий Иванович, завтра в восемь ноль-ноль отправка призывников на сборный пункт в Курске. Приходи с баяном, проводишь ребят. Это моя к тебе личная просьба!
Это будет твой вклад в СВО.
 – Непременно, – ответил Алёхин, протягивая полковнику стопку на «посошок».
 
4.
 
По привычке последних лет Василий Иванович проснулся рано. Вчерашний день ему запомнился хорошим: он не был серым, проходным. Его появление перед призывной комиссией теперь показалось ребяческой проделкой, но это Алёхина не смущало. Он не видел здесь ничего смешного и позорного. Пришёл и сказал то, что мучило его с начала СВО, особенно после кончины жены. Безысходная тоска, которую не могли исцелить телефонные разговоры с детьми и внуками, от вчерашнего поступка куда-то ушла. После встречи с военкомом он во что бы то ни стало хотел действовать. Да, прав полковник: бегать от дронов, прыгать в окопы при артобстреле с титановыми пластинами в ногах – мальчишество, его и на сутки не хватит. Что он плёл перед комиссией? Про самолёты? То, что было полвека назад, ушло без возврата. Скорее всего, Л-29 списали, да и лазить по крыльям и фюзеляжам ему не по силам. Просиживать штаны при штабе – тоже не его. А здесь…
Он попил крепкого чаю, привёл себя в порядок: погладил рубашку, почистил туфли, подтянул брючный ремень, постоял перед зеркалом – Маша была бы довольна. Затем поднял футляр с баяном и шагнул за порог квартиры.
На улице было тепло и тихо. Солнце вошло в раж, объяло всё сущее на земле, и больше всех этому радовались птицы: пронзительно посвистывали синицы, довольно урчали голуби, приветственно кричали галки и вороны, и даже куда-то исчезавшие воробьи и сороки оживляли этот оркестр чириканьем и треском. И вдруг всю эту музыку перекрыл тугой гул вертолёта. Железная стрекоза неспешно летала над городком, будто высматривая что-то. «Охраняют от беспилотников», – понял Алёхин. БПЛА, несущих смерть, развелось немало: каждый день по несколько раз объявляли тревогу, диктор вещал, куда надо бежать, где прятаться. Все привыкли к этим призывам, никто никуда не бежал, только было тоскливо от воя сирены. Вслед за вертолётом низко пролетел СУ-31. И в этой смешанной какофонии живых и железных птиц и сирены тревога нахлынула на Алёхина. Старик вдруг почувствовал: такое уже было давно, когда он ещё не родился, но что-то тяжёлое передалось по эфиру, а может, по генам родителей. Так окатило, объяло его волнение, что он остановился, поставил футляр с баяном на асфальт и несколько мгновений вслушивался в стук своего сердца. «Боже мой! Сегодня же двадцать второе июня, – вспомнил он. – Немцы бомбят Киев и Минск! В Бресте бои, скоро Молотов выступит!» Понимая рассудком, что «сегодня не сорок первый», Василий Иванович всё же соединил тот страшный день с сегодняшним, и вышло, что они, должно быть, похожи. Суджа, его милая Суджа, где он так любил и любили его, где мама душевно пела под его музыку, где пышная зелень и дух старины, а девушки из Гончаровки и Низа прекрасны – теперь там и Брестская крепость, и маленький Сталинград. Его мысли вернулись к вчерашнему дню. «Хоть ненадолго туда попасть, помочь хоть чем-нибудь: накормить солдат, перевязать раненых…» – шептал ему горячий голос каждодневных размышлений и мучений. «Дорогу осилит идущий, а ты не дойдешь, станешь только балластом», – резонно твердил другой голос.
Он пришёл к военкомату. Во дворе стоял готовый к отправке автобус. Сегодня увозили на призывной пункт в Курск «срочников». Эти ребята пройдут «карантин», примут присягу, попадут в части для получения военной специальности и через год, а может, чуть раньше вернутся домой, к мирной жизни. И всё же их мамы плачут: им страшно, враг рядом, и кто его знает, что может случиться с сынами.
Площадка перед военкоматом постепенно заполнилась призывниками и провожающими. Алёхин вспомнил свои проводы. Тогда, полвека назад, это был праздник: парни радовались, что здоровы и станут воинами; девчонки гордились ими и обещали писать и ждать; родители не могли наобниматься и нацеловаться с сыновьями и верили в их возвращение сильными, взрослыми. Ни капли горя! Песни, пляски под гармошку, выпивка тайком, смех и мечты о близких переменах в жизни – только к лучшему!
 – Василий Иванович, зайди ко мне, – услышал Алёхин голос военкома. Полковник звал его из раскрытого окна кабинета. – Инструмент поставь в дежурке.
Они встретились как давние знакомые.
 – Как последствия? – спросил Сергей Ильич. – Ладно, вижу: что огурец. И я в приподнятом. Задача такова: когда построим новобранцев, я их напутствую, того-сего, как обычно, о чести и отваге... А потом представлю тебя, как советского воина семидесятых, и ты скажешь пару слов и сыграешь парням какой-нибудь военный марш. Лучше всего – «Прощание славянки».
 – Понятно, сделаем, – ответил Алёхин.
 – Ты знаешь, какой нынче день?
 – Да, начало войны.
 – Можешь об этом сказать?
 – Нет, ты военный, с медалями – так будет правильней.
 – Что же… Пойдем!
Возле комнаты дежурного военком остановился и приказал объявить построение.
 – Через динамик? – спросил дежурный.
 – Не надо. У нас другой случай.
Они вышли на крыльцо. Сопровождающий автобус с новобранцами офицер громко произнёс:
 – Призывникам построиться в одну шеренгу! Провожающим находиться в десяти метрах.
Когда парни встали в ряд, Василий Иванович посчитал их – восемнадцать. Вспомнилось: «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят». Он поспешил отогнать эту мысль, но осадок остался. Представил, кто из этих ребят останется в СВО навсегда. Они были примерно одного роста, кроме двухметрового малого с широким ртом, который, видно, редко закрывался, выставляя наружу крупные зубы. «Таким у нас в части был немец Ланг из Кустаная, – вспомнил Алёхин. – Ему двойную пайку еды давали. Непросто парню будет с его ростом». И, услышав фамилию длинного новобранца «Лангер», удивился. Почти все призывники постриглись и были похожи на домашних птенцов, гусят и утят, когда те высовываются из корзины смотреть на мир Божий: круглоголовые, большеглазые, с тонкими шеями, удивленные и возбужденные.
Военком предстал во всей красе, с медалями и орденом Красной Звезды вместо будничных колодок. Даже любящие поговорить ребята сомкнули рты, только Лангер раскрыл ещё шире. Полковник чётким шагом вышел к шеренге, скомандовал: «Равняйсь! Смирно!» – и, довольный выполнением команд, воскликнул:
 – Здравствуйте, призывники!
Вот этого парни не ожидали, или никто не учил их ответу. Один крикнул «здравия желаю», остальные вразнобой произнесли «здрасьте». Овчаров усмехнулся:
 – Ладно, научитесь. Кто я по званию?
 – Полковник, – сказали парни, лишь Лангер крикнул: – Генерал!
Все рассмеялись, загомонили. Но когда военком стал говорить, настала тишина. Только слышно было, как всхлипывал кто-то из провожающих да сигналили и урчали мобильники. Иные из родителей и девушки снимали проводы на телефоны.
 – Ребята, – сказал Сергей Ильич запросто, словно школьный учитель, – сегодня для вас начнётся другая жизнь. Вы становитесь частью великой Российской армии. Вы узнаете, что такое казарма, будете слушаться командиров, жить по чёткому распорядку, заниматься строевой, огневой и физической подготовкой. Каждый приобретёт военную специальность: кто-то станет артиллеристом, кто-то ракетчиком или танкистом… Главное – все вы станете защитниками Отечества. Держать в руках автомат и стрелять вас научат. И пусть это будет только учебное стрельбище. Год службы – это немного. Желаю вам всем возвращения целыми и невредимыми.
Он зачем-то снял фуражку, и лёгкий утренний ветерок растревожил седую шевелюру.
 – И никогда не забывайте, что вы – россияне, будьте друг другу товарищами и друзьями. Один прутик легко сломать, но связку с ладонь толщиной – невозможно. Русские воины славны единством.
Ветерок усилился, и волосы на голове полковника стали беспорядочно виться в разные стороны. Однако никто не улыбнулся. Тёмные глаза комиссара блистали в солнечном свете, и был он похож на Тараса Бульбу перед боем с ляхами.
 – Сегодняшним днём, двадцать второго июня сорок первого года, гитлеровская Германия с союзниками из Европы напала на нашу страну, – произнёс он. – Сейчас восемь часов утра. Идут бои на границе. За четыре года погибнут миллионы, но мы победим фашизм. История повторяется. Украинские националисты при поддержке той же Европы воюют против России. У нас немного союзников. Но есть лучшая в мире Российская армия!
Видно было, что полковник был намерен говорить дальше, однако в какой-то момент в голосе его что-то чуть надорвалось, он сделал паузу и закончил: 
 – Желаю всем отличной службы!
Затем военком представил Алёхина.
 – Вчера на призыв прибыл доброволец Василий Иванович Алёхин. Ему семьдесят лет. Он скажет вам напутственное слово.
Старик вышел перед шеренгой с зелёно-серебристым перламутровым баяном, на планках которого резвились солнечные зайчики. Все сразу повеселели, из толпы провожающих донеслось: «Дед, давай «цыганочку»!». Призывники острили: «Дискотека шестьдесят плюс!». Лангер осклабился.
 – Парни, я долго говорить не буду. В армии служить нелегко, а сегодня – совсем тяжело. Идет война, гибнут люди – наши, русские, люди. И не только солдаты, но и мирные граждане, среди них дети. Я учился когда-то в Суджанском музучилище, оттуда был призван в армию. Сегодня от зелёной красавицы Суджи мало что осталось. К нам, как в сорок первом, явились фашисты. Их надо бить, бить и бить – это главное. При этом самим оставаться живыми. Слушайтесь командиров, учите военное дело, дружите – это главное. Служите, мы вас подождём.
Алёхин хотел было заиграть марш «Прощание славянки», но вдруг вспомнил, что эту знаменитую вещь его тёзки Агапкина играют повсюду, наверняка и сейчас, при посадке в автобус, включат громкую запись. И тогда Василий Иванович сказал:
 – Представьте себе строевой плац. На нем замерли в ожидании смотра семь коробок взводов по тридцать человек в каждой – шесть на пять. Это полк во всей красе. Вас построили сержанты, вы ждёте полковника или генерала, – кивнул старик в сторону Лангера, и призывники засмеялись. – И вот он выходит, седой, боевой, подтянутый, становится перед вами «во фрунт», – он кивнул в сторону военкома, – и приветствует вас: «Здравствуйте, товарищи!» И вы, прошептав про себя условные цифры паузы, в две тысячи глоток кричите: «Здравия желаю, товарищ полковник!»
И так молодо, громко прозвучала эта здравица из уст Алёхина, что даже эхо отозвалось.
 – Потом начинается смотр. Духовой оркестр вскидывает надраенные асидолом золотые и серебряные трубы. Звучит команда – без микрофона, без мегафона – и её слышат все.
Он звонко, раскатисто произнёс:
 – Для пр-рохождения тор-ржественного марша!… Пор-ротно, повзводно!... Взвод упр-равления прямо, остальные – напр-раво! Линейная дистанция – пять метров. Шагом.. марш!
Он рванул во всю баянную мощь старинный марш «Тоска по Родине». И всё и вся вокруг словно встрепенулось, пронзительные голоса проникали в души и будоражили их. И хотя в музыке не было тоски, а лишь торжество, но именно эта пронзительность заставляла сжиматься сердца. Когда Алёхин перешёл на соло басов, глубокие низкие звуки гудели, слив воедино гул самолётов, крик паровозов и рёв кораблей. Большой барабан, подчиняя их единому ритму, бухал, будто орудие, трубы призывно взывали идти к победам. Не дождавшись повтора первой части, сопровождающий офицер крикнул: «По машинам!». И когда юноши, взяв рюкзаки, пошли к автобусу, старик не выдержал и заиграл «Прощание славянки».