Рассказы И.Ф. Зиборова. Памяти Е.И. Носова

Прошка-председатель
 
Среди главных персонажей повести Евгения Ивановича «Усвятские шлемоносцы» крепко запоминается Прошка с расшифровкой – кто он такой и какая у него должность – председатель колхоза. Без такого уточнения в самом начале повести мог бы и затеряться этот образ на её страницах, потому как главных героев в ней – целая дюжина с добавлением еще с полдюжины. Надо было бы напрягать память, чтобы вспомнить, о ком конкретно идёт речь, равно, как и об Афоне и Селиване, без пояснения, что Афоня по провессии кузнец, а Селиван – дедушко. Не дед, даже не дедуля, а дедушко. Чувствуете разницу? В такой связке «Афоня-кузнец», «Дедушко – Селиван», так же, как и Пашка – Гыга, тоже запоминаются легко, их трудно попутать с другими персонажами повести.
Колхоз, руководимый Прошкой-предсе-дателем, пишет Евгений Иванович, «по теперешним меркам невелик был, кроме плугов да телег, никакой прочей техники не имел, так что Прошка-председатель, сам местный мужик, не ахти какой прыщ, чтобы знать, куда текла-бежала Остомля-река, далеко ли от края России стояли его Усвяты и досягаем ли вообще предел русской земли». Сразу видно, не двадцатипяти – тысячник, не по разнарядке сверху посланный в колхоз, а в доску свой, простецкий, ничем особым среди усвятских мужиков не выделялся. Не грамотей – никаких институтов не кончал, однако же, по деревенским меркам, образно говоря, не сиволапым был, правил в тесном согласии с собственной совестью, не своевольничал, никого не обижал и не наказывал.
На колхозном дворе и на личных подворьях усвятцев содержатся сотни, а быть может, тысячи голов птицы, коз, коров и лошадей. Жили они, конечно, не в полном достатке, однако же и не голодали. У них уже завелись кое-какие деньжата, усвятцы новую контору построили, Прошка-председатель «сам выбрал бросовый закраек, пока что неприютный своей наготой и необжитостью. Но меж лебедой и колючником уже поднялись тоненькие в три – четыре веточки саженцы, обозначавшие…будущий парк и аллеи – заветную его мечту». И уже собирались провести радио – усвятцы накопали ямок для столбов, да вот не успели натянуть провода – помешала война. Полетели в тартарары все председательские планы. «От этого чужого, леденящего слова «война» люди, собравшиеся у колхозной конторы, задвигались, запереминались на месте, проталкивая в себя его колючий, кровенящий душу смысл.
– Нынче утром, стало быть, напали на нас… В четыре часа… Чего остерегались, то и случилось… Так что, вот такое известие…
Медленно багровея от какого – то распиравшего его внутреннего давления, он в сокрушении потряс головой:
– На ж тебе! Ты только за порог, а чёрт на порог. Тьфу!».
Крепко сочувствуя Прошке-председателю и его односельчанам, будто сам писатель почувствовал безмерное горе, связанное с началом войны, и испытывая собственное волнение – не ко времени затеяна вся эта катавасия – ещё не закончен сенокос, а впереди жатва, Евгений Иванович провожает председателя в район, разузнать, что и как делать, как успокоить не на шутку заволновавшийся народ. Оттуда Прохор Иванович привёз знающего лектора-международника, который обнадёжил усвятских мужиков и баб, что нечего им бояться: война по всем признакам будет скоротечной, дескать, немца мы шапками закидаем, вон какая у нас неохватная глазом страна. Усвятцы, глядючи на карту, кажется, они впервые её видели, заудивлялись по поводу необъятности России и как мала по сравнению с ней Германия. Да как она посмела на нас напасть, на что и на кого рассчитывала?
А ведь лектор, поясняет писатель, продемонстрировал перед собравшимися лишь половину карты, картографам не хватило бумаги, чтобы разместить на ней азиатскую часть, ещё более внушительную и объёмную с её островами и полуостровами, реками и озёрами, которые даже во сне не снились Европе. А лектор всё подбадривал и подбадривал публику, поощряя её безмерное любопытство. Казалось, что Иван Иванович Чибисов, так звали приезжего лектора, не говорил, а пел, вдохновляя усвятцев собственным красноречием. Даже дедушку Селивана, ветерана японской и первой мировой войны, ввёл в заблуждение.
– А и башковитый мужик! – похвалил лектора дедушко Селиван. – Попрут, попрут его, голубчика. Помяните моё слово. Немец, он только с наружности страховитый…
– А что касается, товарищи, нашей армии, – продолжал лектор, – то не буду утруждать вас всевозможными цифрами, да это, сами понимаете, и не положено в военное время. Если враг навяжет нам войну, наша армия будет самой нападающей из всех, когда– либо нападавших армий… Войну мы будем вести наступательно, перенеся её на территорию противника.
Утешение от услышанного было недолгим. «Отныне, – пишет далее Евгений Иванович, – все были подушными должниками войны, начиная с колхозной головы и кончая несмышленым мальчишкой.
Рабочий день Прошки – председателя теперь начинался с опасливого поглядывания на телефон в ожидании очередного распоряжения из района или запроса – отчета: сколько собрано среди населения овса для прокорма лошадей, отправляемых на фронт, прорвана ли сахарная свёкла и как идёт сенозаготовительная кампания, далеко ли до её завершения.
В последних главах повести мы видим Прошку-председателя не таким растерянным и опустившим руки, как в первые дни после объявления войны, он пытается разбудить патриотические чувства у односельчан:
– Оборонять вы идёте не просто вот этот флаг, который на нашей конторе, – обращается он к уходящим на войну мужикам. – Не только этот, не только тот, что в Верхних Ставцах, либо ещё где. А главный – тот, который над всеми нами. Он у нас один на всех, и мы не дадим его уронить, заляпать… Он, понимаешь, не флаг, а знамя! Потому что вовсе не из материалу, не из сатину или там ещё из чего. А из нашего дела, работы, пота и крови, из нашего понимания, кто мы есть.
При прочтении заключительной главы повести у меня сложилось впечатление, что лично сам Евгений Иванович присутствовал на том митинге или подобном ему, будучи подростком, а значит, слушал речь отнюдь не литературного Прошки – председателя и до глубины души проникся её созидательно – патриотическим пафосом. Через каких-то два года он и сам уйдёт на фронт, надолго запомнив вывод провожающих, что своя земля и в горсти дорога и в щепоти родина. И мне стало ясно и понятно, почему Носов обратил такое пристальное внимание на этот персонаж.
Перечитывая строки повести о флаге, поднятом над Усвятами, «над всеми нами», давайте пристально поглядим на нынешний российский триколор, который был поднят над Кремлём в конце девяностых годов прошлого века. На нём заметно поубавилось красного цвета, от него осталась лишь третья часть, но он хорошо виден в Европе и в Азии, в Лондоне и Париже, в Гаване и Пекине и даже из космоса. Кто-то глядит на него с ненавистью и опаской, а кому-то хочется подержаться за него, постоять рядом в раздумьях о будущем, связанном с Россией, с её высокими нравственными идеалами.
Ну а старый флаг, флаг Советского Союза, не выброшен на свалку истории, флаг, под сенью которого мы летали в космос и громили фашистских захватчиков, совесть не позволяет, да и не даст это сделать старшее поколение. Вместе со Знаменем Победы он бережно хранится в запасниках и долго, как и нынешний триколор, будет подпитывать наши несостоявшиеся надежды на светлое будущее…
 
Остомля
 
Удивительно ярок, многоцветен и неповторим «портрет» речки Остомли в главной повести Евгения Ивановича Носова «Усвятские шлемоносцы». Наряду с Касьяном, дедушкой Селиваном, Прошкой-председатетелем, Натахой и её матерью, Афоней-кузнецом и другими не менее значимыми персонажами, речка Остомля – тоже одна из главных героинь произведения выдающегося писателя современности. «От начала и до конца дней, – пишет Евгений Иванович словно о живом существе, – пересекает она собой жизнь каждого усвятца, никогда не примелькиваясь, а так и оставаясь пожизненной радостью и утехой». Всё на ней и в ней значительное и особенное: разгульное, собиравшее на своих берегах чуть ли не всех усвятцев половодье, особенно детвору, травы, вымахавшие по самый пояс, взыгравшая рыбина на вечерней зорьке и вода – «неопознанное чудо», даже если она в ведёрке… И всё это под чибисиный выклик, под барашковый блекоток падавших из поднебесья, разыгравшихся бекасов, которых сразу и не углядишь в парной туманной синеве».
Да и само собой слово «Остомля» какое-то свойское, домашнее, словно из сказки. Это долгое – предолгое двойное «о», обкатанное во рту, не хочется отпускать на волю, сколько в этом слове ласки и доброты!
Читая и по нескольку раз перечитывая главу, посвященную речке и купанию в ней усвятских мужиков перед уходом на войну, словно глоток за глотком пьёшь и никак не напьёшься её живительной водицы, просветлённой до самого донышка долгим майским солнцем. И даже самому захочется в ней искупаться, хотя и доподлинно знаешь, что речка на самом деле литературная. Но даже и при таком знании её «биографии», невольно тянешься взглядом к топографической карте, ища созвучные названия рек и речушек, протекающих по Курщине. И найдя их, глубоко вздыхаешь в сладкой истоме. Вот они, эти куряночки-простушки: Обметь, Тускарь, Моркость, Бобрава, Дуплянка, Озеринка во главе с батюшкой Сеймом.
С ними Евгений Иванович был знаком не понаслышке – на многих из них писатель рыбачил, исходил и изъездил на всём протяжении – от истоков и до самого устья. Не сомневаюсь, что именно с них, этих речек-невеличек и им подобных, нынче изрядно обмелевших и почти начисто лишившихся омутков и рыбы, Евгений Иванович писал «портрет» своей любимицы. Порой даже кажется, что именно на одну из них приходил писатель, прежде чем идти на войну, приходил напоследок искупаться и проститься, как это делали усвятские мужики.
Посели Остомлю в ряд рек и речек, протекающих по территории иностранных государств, таких, как Висла. Дунай, Сена, Морава, и она сразу же как бы запротестует каждой буковкой, не по нутру ей будет этот калашный ряд. Куда привычнее оказаться Остомле в ином ряду, среди нашенских, вроде бы ничем особо не примечательных, но таких дорогих душе речек и речушек.
Что же случилось с ними, почему обмелели, а иные, как Шлотня, Баребабля, Голубой Колодезь, и вовсе исчезли с географической карты? Ответы на эти вопросы мы находим в интервью под заголовком «Шумит луговая овсяница», которое дал писатель одному из курских корреспондентов для газеты: «Малые реки – капилляры земли, раньше были полноводными. В результате уровень грунтовых вод был высоким, а это то, что нужно лугу – травы росли в пояс.
…Раньше и плотины возводили всей деревней, всем миром поправляли после половодья, чтобы поддерживать урожайность луга. Это было делом жизни».
В другом месте интервью читаем такие горестные откровения писателя: «Есть в Курской области речка Полная. Раньше она оправдывала своё название: налитая в край была, глубокая, петляла себе меж лугов. Пришли мелиораторы. Прорыли речке прямой ход. Вода схлынула, берега сильно поднялись, оголились. Извели в округе все болотца, озерки, провели так называемой осушение. Распахали луг. Пробовали сеять сахарную свёклу – не получается… Пока вода уйдёт после разлива, пока подсохнет… пробовали клевер сеять. Он там вымок. Кончилось это тем, что бросили это дело. Деньги огромные затратили. А зачем?..»
На моих глазах года три назад погибло озерко Звань. Выдыхаются, не хватает в летнюю пору силёнок, чтобы дотянуть до Сейма Малой и Большой Пенкам, протекающим по территории Курчатовского района. У старожилов села Кожля того же Курчатовского района уже давно выпало из памяти имя речки с таким же названием, о которой землемер – поручик Екатерининских времён в своей книге «Описание Курского наместничества…» поведал нам, что «речка, которая от верховья своего простирается на семь вёрст» впадает в реку Семь. Уже давным – давно Кожля обмелела и уже не дотягивает до главной реки области. Далее в «Описании» следует обобщение: «Во всех сих реках и речках рыбы водятся: щуки, окуни, караси, лини, лещи, судаки и белизна, вьюны и пр. мелкие и раки, а в реках Семи и Свапе сверх того сомы, величиною до трёх аршин…».
Да что там говорить о Большой и Малой Пенках, щигровской Озеринке и о самом Щигоре, если даже сам батюшка Сейм настолько обмелел, что уже можно почти в любом месте перейти его вброд. И только, пожалуй, одна носовская Остомля никогда, во веки веков, не обмелеет, как и само произведение, будет будоражить наши души и сердца, души и сердца наших внуков и правнуков и ещё не родившихся их детей, словно магнитом притягивать разгульным половодьем, звать на рыбалку с её таинственными омутками и русалками, оставаясь не замусоренной, чистой и опрятной, как и души тех, кого она провожала на войну.