Александр БАЛАШОВ. А ЗОРИ И НА СЕЙМЕ ТИХИЕ

Мои встречи с писателем БОРИСОМ ВАСИЛЬЕВЫМ. К 100-летию выдающегося писателя
 
На снимке слева направо: В. Подворчаный, Б. Васильев и автор этих строк (конец мая, 1991 год, Пены).
 

В марте 2013 года пришла скорбная весть – скончался большой и честный русский писатель Борис ВАСИЛЬЕВ. Похоронили его на Ваганьковском кладбище. Родом Васильев был из Воронежа, но мало кто знает, что писатель не раз бывал на нашей Курской земле. 21 мая 2024 года благодарная Россия отметит 100-летие выдающемуся советскому русскому писателю Борису ВАСИЛЬЕВУ.

С Борисом Львовичем я дважды встречался в посёлке Пены Курчатовского района Курской области, куда он в начале 90-х приезжал с женой Зорей проведать своего школьного и фронтового товарища Владимира Ивановича Подворчаного.

Время было трудное, безденежно – бартерное. Васильев, которого, посмотрев фильм по его повести «...А зори здесь тихие», через Союз писателей России разыскал Подворчаный, сразу же примчался с женой и верным другом Зорей на своей старенькой «Волге». Владимир Иванович Подворчаный, кавалер двух орденов Солдатской Славы, солдат Великой Отечественной, о котором я в своё время написал большой очерк, позвонил мне в Курчатов: «Срочно приезжай ко мне в Пены! Я дал прочесть твой очерк Васильеву, он хочет с тобой встретиться».

Конечно же, я тут же примчался, бросив все дела. Три дня я провёл с этим удивительным человеком, талантливым писателем, лауреатом Госпремии по литературе, авторе честных повестей, которого знала и любила вся страна (стоит только назвать несколько из его книг - «...А зори здесь тихие», «В списках не значился», «Не стреляйте белых лебедей"). Мы рыбачили, говорили о литературе, её трудных временах, о роли писателя в современном обществе и о свободе слова, ответственности литератора за печатное слово.

И позже я не раз звонил Борису Львовичу на дачу, где он безвыездно жил со своей Зорей, рассказывал, чем мы тут, в «благословенном Соловьином крае» (его цитата) дышим, как живут провинциальные писатели.
В память о этой незабываемой встрече у меня осталась вот эта фотография. Борис Васильев на ней – в центре, Владимир Подворчаный – слева от него, а я рассказываю им байку о том, как «откопал» в первоапрельском номере железногорской газеты мумию египетского фараона «Рамзеса ХХ»-го. Помнится, Борис Львович, сам прекрасный рассказчик, так заразительно смеялся, что Зоря, выйдя за ворота дома Подворчаного, где остановились Васильевы, заволновалась:
- Ребята, Борьке не наливать! Он у меня после операции...

Дело в том, что по дороге в Пены, Васильев заехал на Звенигородский хлебозавод (как сам сказал, «давно обещал коллективу»), где после встречи с хлебопёками писателю подарили трёхлитровую банку хорошего коньяка. (Оказывается, по технологии добавляется в торты).
Васильев со значением посмотрел на меня:
– Моя Зоря, улыбнулся он, – совсем не тихая.
И уже, прибавив голосу, супруге:
– Ты, Зоренька, только послушай историю, как молодой журналист первоапрельским розыгрышем совратил целый город с его партруководством! – смеясь, говорил он супругу. – Городская голова пришла выставку мумии Рамзеса двадцатого открывать!.. Вот тебе и День дурака. Ай, да Сашка, ай, да сукин сын!..

Этот момент и запечатлел объектив моего любительского фотоаппарата. Его я сунул в руки какому-то пенскому мальчишке, показал, какую кнопку нажимать. Он нажал – птичка вылетела... Память осталась.

Сегодня эта фотография стоит на моей книжной полке, напоминая мне те незабываемые дни. И одно из первых изданий его пронзительной повести «...А зори здесь тихие», которую он подписал мне с пожеланиями успехов «в нашем тяжком писательском труде». Эта книга с автографом Васильева передана в Курский Литературный музей.

В 2006 году вышла моя книга «Путешествие в Соловьиную страну» (Издание ТПП, Курск 2006г.), проиллюстрированная моими фотографиями и цветными слайдами. На одной из фотографий запечатлены и мы, у уже отцветших кустов сирени на Красной площади посёлка, рядышком с домом Владимира Подворчаного – (слева направо) В. Подворчаный, Б. Васильев и я, автор этих строк А. Балашов). В книгу вошла и небольшая глава «...А зори и на Сейме тихие», которую я сегодня предлагаю читателям.
Тем паче, что на экраны страны выходит новая версия художественного фильма «А зори здесь тихие», которая, если верить критике, гораздо ближе к тексту повести Бориса Львовича. Как бы там ни было, а и этот небольшой очерк, рассказывающий о помощи писателя своему школьному и фронтовому другу Володьке Подворчаному, который после войны обосновался в посёлке Пены, что на берегу главной реки Курского края – Сейма, на мой взгляд, всё-таки даёт представление о человечности и мудрой простоте Бориса Васильева.

Благодарен судьбе, которая свела меня, в 1991году, тогда ещё молодого писателя, только что получившего билет Союза писателей России, с этим удивительным человеком.

*** *** ***

Чуден и Сейм при всякой погоде... И красив особой, я бы сказал, какой-то сдержанной, мужской красотой именно здесь – под древнем посёлком Пены, который никак не оправится после разора 90-х годов прошлого века. Будто Мамай по посёлку тогда прошёл, взяв в полон и сахарный завод, и подвёл под монастырь некогда известный на всё Черноземье Пенский машзавод. Безработица, безысходность, тишина да блажь пришли в десятитысячный посёлок...
Кто и когда первым поселился в этих благословенных местах?

С чего все закрутилось?
Наверное, с милости Господа, когда он создал это место на земле, которое во всех учебниках географии мира называется Среднерусской возвышенностью. А может, началось всё с того момента, когда Сейм, проложив себе русло, понес свои воды по холмам и долам нашего Соловьиного края?
Тут не бывает катастрофических землетрясений, нет цунами, тайфунов и смерчей. Климат - умеренно- континентальный. Тут живет знаменитый на весь мир природный певец – курский соловей.

И, кажется, таких мест на большой земле немало…
Но известный писатель, лауреат государственный премий Борис Львович Васильев утверждает: «На такой благословенной земле талантам только и рождаться». Мол, это и есть тот загадочный «фактор Х», который, по мнению продвинутых ученых, определяет частоту рождения «в данной местности» больших талантов и даже гениев.

Вспоминаю, как в самом начале девяностых годов в поселок Пены Курчатовского района к своему школьному и фронтовому другу Владимиру Подворчаному приехал большой русский писатель, лауреат государственных премий по литературе Борис Васильев. (С Борисом Львовичем меня познакомил герой моего очерка, старый солдат-фронтовик, кавалер орденов Славы Владимир Иванович Подворчаный, к которому я изредка заезжал, чтобы проведать старика).

Времечко тогда было для страны тяжкое, безденежное – «бартерное», одним словом. Васильев, которого в Пенах знали больше по фильму, чем по повести «А зори здесь тихие», приехал в гости к другу после операции и не совсем еще оправился от болезни. Пены переживали промышленный кризис: закрывались сахарный и машиностроительный заводы, выставляя людей на улицу. Казалось, никому теперь нет дела до большой, настоящей литературы и писателей, даже с большой Буквы. Забыли и о культуре… Всё сводилось к одному: как выжить в этой «агрессивной среде»? Дом культуры, где крутили кино с еще довоенных лет, развалился и закрылся на долгие годы…

А ведь именно там Подворчаный с супругой посмотрел прекрасный фильм «А зори здесь тихие», увидел в титрах имя Бориса Васильева ("по повести Бориса Васильева") и дал в Союз писателей СССР телеграмму с просьбой ответить ему: а не тот ли это «Б.Васильев», что сидел с ним за партой в одной из школ города Воронежа и с кем он добровольцем уходил на фронт в сорок первом? Удивительное дело, но Васильеву, автору повести, полюбившейся народу и фильма о «войне с женским лицом», передали телеграмму из Пен, и вскоре друзья встретились в тихом зеленом поселке, где с 45-го года безвыездно жил инвалид войны, кавалер двух орденов солдатской Славы Владимир Подворчаный.

Мы много говорили в тот день о политике, о литературе, о ветеранах и стариках. Время было «смутное», но, странное дело, не было уныния. Была надежда и вера. Верилось, что всё, как всегда, образуется и будет хорошо…

...На Пены тихо ложился чудный теплый вечер. Сидеть у телевизора не хотелось. Телевизор ведь только дает иллюзию сопричастности к жизни. Но «ящик» - это далеко еще не сама жизнь…
Подворчаный, несмотря на свою хромоту (был тяжело ранен под Кенигсбергом в бою) предложил порыбачить на Сейме - успевали к вечернему клеву. Мол, не будет клевать, так соловья курского послушаем. Такого певца нигде больше не сыщешь…

Пришли на речку, разобрали снасти, закинули удочки и сели, глядя на подрагивающие от легкого ветерка поплавки.
…Было начало июня, цвела сирень в палисадниках, от пасущегося на [W2]заливном лугу стада коров пахло парным молоком и молодой травой…
Пастух, не совсем трезвый мужик в рваной майке с надписью «Адидас» постреливал бичом и не зло ругался на ленивых животных.
Большое красное солнце медленно садилось за зеленый островок, выступавший с другого берега на самую стремнину реки. В прибрежных кустах запел соловей: тюх-тюх-тюх…

– Господи!.. - сняв тяжелые роговые очки, будто они мешали ему видеть прекрасное, воскликнул Васильев. – Красоти-и-ища то какая!..
– Здесь когда-то археологи стоянку человека эпохи палеолита нашли, - раскопки года три вели… - сказал Владимир Иванович, показывая нам огромную поляну, на которой дружно цвели желтоголовые одуванчики.
– Люди не дураки были, – улыбнулся Борис Львович, – знали, где им селиться…
Автор «Зорь», излучая всем своим видом радость, достал из сумки солдатскую зеленую фляжку, плеснул в кружку содержимое.
– Коньяк, – сказал он. – На кондитерской фабрике целую трехлитровую банку подарили. Бартер: я им – о литературе, они мне – коньяк, который, оказывается, в торты добавляют. Век живи – век учись.

Он плеснул в крышку-стаканчик янтарной жидкости – и вдруг замер: в прибрежных кустах запел, защелкал соловей. Несколько минут была немая сцена. Потом Васильев сказал:
– Тут просто нельзя не быть поэтом…

Владимир Иванович, который еще час назад вдохновенно читал нам свои, как сам он говорил, «самодеятельные стихи», подозрительно бросил взгляд на друга – уж не иронизирует ли он, признанный писатель, над ним, самоучкой?

Борис Львович прилег на плащ-палатку, подложил руки под голову и стал молча смотреть, как заходит солнце за горизонт.
– А зори у вас тоже – тихие… – задумчиво проговорил Васильев. – Я тут, ей Богу, от красоты такой не по дням, а по часам от болезни очухиваюсь… Дело на полную поправку идет. Вот задумал тут, в этих благословенных местах, один рассказ или повесть… Что получится.
– О войне? – спросил я.
– Нет, о том, что нужно человеку для счастья…
– Здоровье… – вставил Подворчаный, поправляя натерший ногу протез.
– Здоровье, конечно нужно, – сказал Борис Львович. – Это для тела. А для здоровья души красота нужна…

Солнце, спрятавшись за густые распущенные косы плакучей ивы, проложило к нам по воде серебристую дорожку. Васильев добавил, любуясь вечерней зорькой:
– Прав, прав был Достоевский… Красота и только она спасет мир. Это ведь лучшие места для проживания человека. А многие не понимают – в Москву рвутся. Шума и гари им захотелось…Я такой красотищи сроду не видел, хотя позади уже больше, чем впереди…

Он помолчал. Глядя на краски заката, продолжил:
– Да-а… Красота – притягивает человека. И про болячки сразу забываешь. – Он зачем-то пригладил седоватые усы. – Если хочешь быть счастливым, то живи только в таких божественных краях…
– А сам? - напряженно глядя на поплавок, который повела какая-то неведомая нам рыбка, спросил Владимир Иванович.
– Мне уже под семьдесят… Раньше нужно было думать. Да к тому же на Часовой в Москве я почти не живу, так – почтовый адрес. Всё больше с Зорей на даче, под столицей.

Владимир Иванович, боясь пропустить поклевку, привстал, вцепившись в удилище двумя руками.
– А Володька – молодец, – кивнул на друга Васильев. – Мы ведь с ним за одной партой сидели, вместе в Воронежский военкомат пошли, хотя ни ему, ни мне 18 лет не исполнилось… Меня в десант определили, Володьку - в пехоту. На фронте потеряли друг друга. А сейчас вот нашел Володьку тут. На деревянном протезе, но живого.
– А в Воронеже почему не встретились?
– Так Володька, оказывается, в 45-ом, после госпиталя, среди этой красоты в Пенах осел…Дивчину тут красивую встретил, судьбу свою…Не зря же ты утверждал, что курские девчата – самые красивые. Хотя и Аномалия...
Подворчаный, снимая очередную рыбку с крючка, поддакнул:
– Да, нормальная аномалия… Земля тут, братцы, какая-то живая, теплая… Я её даже деревянным протезом чувствую.

А на другой день Борис Львович уезжал с Зорей в Москву. С собой взял и друга-фронтовика Подворчаного.
– Заедем в военный госпиталь, - сказал он Владимиру Ивановичу, - там мне главврач знаком.
– Зачем? – поднял бровь Подворчаный.
- Как зачем? – воскликнул Васильев. – Протез тебе новый закажем. Немецкий. Немцы тебе ногу отстрелили, пусть их хвалёный протез русскому солдату теперь послужит. А то на нашем, деревянном, как кузнечик прыгаешь, да и ногу он тебе натирает.
– Так дорого, наверное, - протянул фронтовой друг.
Васильев, помогая Зоре грузить в багажник сумки, весело подмигнул нам:
– А мы бартером, бартером!.. Опыт уже, чай, есть.
И добавил уже серьёзно:
– Фронтовикам не болтовня нужна о заботе них, а сама – забота.

P.S. Через неделю Владимир Иванович вернулся домой. На новом протезе, с которым довольно бодро прохромал по жизни ещё двадцать лет. Умер Владимир Иванович Подворчаный, солдат Победы, кавалер двух орденов Солдатской Славы, работяга и поэт – в 2010-м. А через три года не стало Бориса Васильева.

А в канун 70-летия Победы я получил письмо от ребят из Пенского Центра дополнительного школьного образования. Они писали, что создали свой небольшой музей, в котором есть и моя книжка «Путешествие в Соловьиную Страну» (с очерком «...А зори и на Сейме тихие»), и письма двух школьных товарищей, Солдат Победы – писателя и пенского работяги-инвалида, которые, познав истинную цену Победы, до конца своих дней оставались верны настоящей мужской дружбе.